сканированная книга

Жестокость

Пинкере.....

Домик в лесу

Зима.....

Улыбка .....

Бабочка .....

Паук......

Скворцы

Смычок .....

Урок танцев ....

Соловей .....

В пруду .....

Лилия.....

Портной.....

Праздник ....

На рассвете ....

Осы

Осенью.....

Чик......

Разговор ....

Об авторе. А. Крестинский
7—6—2 37—М72


Художник Дмитрий Заруба

**********

Жестокость

**********

Человечек, вырезанный из тонкой фанеры, сразу не понравился нам. У него были длинные ноги в коричневых башмаках. Ноги болтались на коротких винтиках и все время дрожали, точно человечек собирался танцевать. Левой рукой он прижимал к плечу скрипку, а в правой держал смычок. К смычку была привязана веревочка. Когда за нее дергали, человечек начинал водить смычком по скрипке, но музыки не получалось. Круглый коричневый воротник и пуговицы украшали его костюм, нарисованный яркой голубой краской. На голове торчала шапка с приклеенной кисточкой. Бровей у него не было, и, должно быть, поэтому все его бледное круглое лицо с застывшим на нем выражением задумчивой грусти показалось нам некрасивым и смешным.

Соня долго рассматривала его и крутила ему ноги.
— Мне он не нравится, — наконец сказала она,— я никогда не буду играть в него, и ты не играй.


Она потрогала его кисточку и провела ею себе по губам. Я еще не знала, нравится мне человечек или нет, но, привыкнув во всем подчиняться Соне, которая была старше меня на два года и уже ходила в школу, сказала, что тоже не хочу с ним играть.
— Смотри какой, еще со скрипкой, — продолжала Соня и потянула за веревочку.

Человечек послушно взмахнул смычком, и смычок заходил по скрипке. То быстро, то медленно. Взад — вперед, взад — вперед. Мне показалось, что человечек хотел рассказать нам что-то. Его большие голубые глаза смотрели так внимательно и обещали так много, движения были бережны, плавны, маленький смычок так хорошо летал над скрипкой — ах, человечек умел играть! Еще минута — и мы услышали бы музыку.

— Разевает щука рот, а не слышно, что поет, — зло протянула Соня и изо всех сил дернула веревочку.


Рука человечка замерла, еще раз провела смычком по скрипке, потом смычок выпал, а рука вытянулась и повисла вдоль туловища.
— Ага!—закричала Соня, — это он нарочно!


И решительно, как и все, что она делала, Соня бросила человечка на пол.

Она сказала, что мы должны его наказать: он будет лежать на полу, а мы будем ходить и наступать ему на ноги, нарочно, как будто не видим его. И мы все сделали, как она сказала.
Нам нравилось быть жестокими. Однажды на даче Соня поймала большую красивую стрекозу. Я принесла ножницы... и — как ей хотелось вырваться и улететь! А мы сделали крылья из бумаги и пришили их ей. Нам захотелось узнать, есть ли у стрекозы сердце, и проткнули ее насквозь иголкой. Стрекоза была еще жива, бумажные крылья слабо шевелились.

— Теперь не полетаешь, — сказали мы и бросили стрекозу. На земле просвечивали уже никому ненужные, изрезанные крылья, недавно так хорошо сиявшие под солнцем. Я подняла кусочек крыла и впервые заметила на нем тоненькие клеточки.

Мы любили быть жестокими. Свои игрушки мы считали живыми и больно наказывали тех, которые почему-то не нравились нам. Мы били их, они нас боялись. Нам было приятно сознавать, что на свете есть маленькие, слабые существа — еще меньше и слабее, чем мы — и с ними можно безнаказанно делать все, что захочешь.


И с человечком в голубом костюме мы тоже поступили жестоко. Он лежал на холодном полу с больной рукой, а рядом стояла кровать, где спала наша любимая кукла Лариса. Мы оторвали от шапочки кисточку, чтобы смахивать ею пыль с кукольного стола, и забросили смычок куда-то в угол. Но я не решилась наступать на его длинные ноги: меня смущали большие голубые глаза человечка, удивленно смотревшие на меня.

**************

П и н к е р е

**************

Соня была в школе, а я сидела в кукольном уголке, стараясь проделать дырочку в хвосте гуттаперчевого попугая-погремушки. Внутри таких попугаев бывают спрятаны белые горошины, из которых мы с Соней варили гороховый суп для нашего Мишки. Мишка сидел рядом со мной на полу и ждал супа. Раньше у него был язычок и черный блестящий нос. Теперь нос запачкался и полинял, а язычок потерялся, но все равно мы любили Мишку больше других игрушек и каждый день готовили для него супы.

Ко мне подошел отец. Он наклонился, поднял фанерного человечка и огорченно спросил:
— Почему он валяется на полу?

— Мы не хотим играть в него. Он нехороший. Мы его наказали.

— За что?

— Так. Он некрасивый.


Отец долго смотрел на меня:
— Некрасивый? А ты знаешь, кто это? Это... Пинкере. Он и теперь тебе не нравится?

— Нет,— отвечала я.


Отец ушел. Он унес с собой Мишку и человечка в голубом костюме.

Вечером мы с Соней, как всегда, пришли к отцу. Я выучила новую песенку и уже хотела спеть ее, но увидела у отца на лбу глубокую складку. Соня заметила ее еще раньше меня, отошла к папиному столу и занялась там маленькой дырочкой в столе. Мы всегда ковыряли ее, когда отец сердился на нас. На столе, прислонившись головой к чернильнице, очень уютно расположился человечек со сломанной рукой, вытянув во всю длину ноги в коричневых башмаках. Соня увидела его, высоко подняла брови и вопросительно посмотрела на отца. Отец взял человечка и посадил его верхом на свой большой палец.
— Я недоволен вами, девочки. Вы обидели Пинкере.

— Пинкере?— удивленно прошептала Соня.

— Да. Так зовут нашего гостя, доброго умного музыканта. Вы так нехорошо его встретили. Мне стыдно перед ним за вас.


Отец смотрел на нас, а мы молчали, не зная, что сказать.
— Откуда он взялся? — наконец спросила я.

— Это сказка! — вдруг догадалась Соня.— Новая сказка, пап, да?


Отец грустно вздохнул.
— Сядьте, девочки, сейчас я вам все объясню.


С тех пор каждый вечер отец рассказывал нам про этого Пинкере.

Вот что мы узнали.

************

Домик в лесу

************

В лесу, где грибы, пробираясь из земли, поднимают на шляпках старые листья, которые прилипают к ним так плотно, что их можно содрать только вместе с грибной пленкой, где белые соринки от разлетевшихся сережек березы засыпают паутины и так сильно дрожат в них, что пауки принимают их за мошек, в этом лесу все очень любят музыку.

И в лесу очень много музыки. Ветер приносит туда буйные, вольные песни, их подхватывают деревья и кусты. Цветы тоже подпевают ветру, но их слабые голоса трудно расслышать в шумном и стройном хоре. Лесные птицы все так музыкальны, что каждую из них хочется назвать соловьем.

Кузнечики умеют играть на своих лапках, как на скрипке, только эта скрипка без струн. Лапка с маленькими зубчиками заменяет им смычок. Они водят зубчиками по другой лапке, упругой, надутой, точно резиновой, и выпиливают песни.

А вот у фанерных человечков, которые поселились в лесу затем, чтобы музыки стало еще больше, были настоящие скрипка и смычок. Человечки повторяли песни леса на этих скрипках, и лес затихал, слушая себя со стороны.
Белки — уж на что они любили прыгать по деревьям, устраивать трескотню и свистеть — при первых звуках музыки прирастали к сучку. Их черненькие глазки удивленно мигали. В рассеянности они бросали очищенный орешек вниз, к скрипачам, а зеленую кожурку совали в рот, Зайчишки тоже прибегали на музыку, но не могли сидеть тихо, как белки, и сразу принимались танцевать. Бабочки, стрекозы и жуки кружились в воздушном вальсе. Толстые гусеницы, прячущие свои холодные тельца в тени малиновых листьев, посматривали на бабочек с презрением и называли их легкомысленными. Они ведь не знали, что сами скоро превратятся в бабочек и станут такими же красивыми.

Все звери, птицы и насекомые очень любили человечков со скрипками и называли их Пинкере. Я не знаю, что такое «Пинкере», но это что-нибудь очень хорошее, потому что звери любили человечков.


Раньше человечков было много, но теперь их уже нет в лесу. Может быть, они состарились и умерли? Я не думаю, что человечки из фанеры могут умереть. Скорее, они ушли к людям в игрушки.
В лесу остался только один из них. Теперь он у нас, но еще совсем недавно он жил в домике на лесной поляне. Этот домик из сосновой хвои и толстых палочек сложили для Пинкере муравьи. Пчелы укрепили стены воском, а смолевки — красные цветы с высокими клейкими стеблями — просмолили крышу, чтобы она в дождь не протекала. Сам Пинкере никогда бы не смог построить себе такого домика. Он очень хорошо играл на скрипке, но больше ничего не умел делать.


Домик окружали густые кусты лилового вереска. Вереск немножко похож на сирень. Конечно, это совсем маленькая сирень, да ведь Пинкере и сам маленький.

И мышка Ворчунишка тоже маленькая и серенькая. Вы видите мышку? Вот она. Стоит у плиты и чистит крохотные кастрюльки. На ней хорошенький передник, сшитый из кленового листка. К вечеру передник завянет и разорвется, тогда Ворчунишка сделает новый. Она ведет все хозяйство Пинкере. Она умеет варить варенье из зеленой рябины и превращать сухие грибы в свежие. Она подметает пол душистым березовым веником, меняет на лампе синий абажур из колокольчика и занавески на окнах из мягких листьев ольхи. А Ворчунишкой ее зовут потому, что она часто ворчит на Пинкере. Ей кажется, что Пинкере холодно, что он хочет есть и не ест, что она лучше знает, что ему нужно делать. Ворчунишка, наверное, единственная в целом лесу не любит, когда Пинкере играет на скрипке, и не понимает музыки, но она любит Пинкере. По утрам она дает ему тоненькие пирожки с сахаром и густое молоко, которое выжимает из одуванчиков. Это горькое молоко, вы бы не стали его пить, а Пинкере пьет. Если Ворчунишка долго ворчит, закипевшее молоко убегает из кастрюльки на плиту. Тогда вокруг домика пахнет горелым, а Ворчунишка плачет. Чтобы утешить ее, солнце долго смотрит только на эту полянку. Оно греет домик, вереск и траву. Теплыми становятся палочки на стенках домика, шерстка Ворчунишки. Дотроньтесь...

А ночью в домик заглядывает Луна. Однажды Пинкере стало жаль ее. Он подумал, что она всегда одинока и так редко слышит музыку. Лунной ночью он собрал на полянке птиц, зайцев, лягушек и ночных мотыльков. Они танцевали и пели под музыку, которую Пинкере придумал специально для Луны. А Луна вылила на полянку столько голубой краски, что костюм Пинкере, шапка и глаза остались голубыми даже при солнечном свете. Это был подарок Луны.

На высокой сосне рядом с домиком Пинкере жил Дятел. Все считали его очень умным, потому что он долго сидел на одном месте и долбил и еще потому, что он умел лечить больных. Однажды он вправил вывихнутую лапу Волку. Волк пообещал ему за это никогда не трогать зайцев, но слова, конечно, не сдержал. С тех пор Дятел разочаровался в жизни.
— Доброта совершенно бесполезна. Надо быть злым, чтобы не выглядеть слабым,— уверял он мрачно и съедал так много древесных червячков, что обязательно подавился бы ими, если бы Ворчунишка не приносила ему чаю.

— Спасибо, дорогая,— растроганно говорил ей Дятел, отдышавшись.— Вас я люблю. Вы единственная делаете приятное и ничего не хотите получить за это.


Он срывал для нее листья с дуба и клена, чтобы Ворчунишка каждый день имела свежий передник. А Пинкере Дятел не любил. Он слышал, что Пинкере часто огорчает мышку, и считал его неблагодарным.

Когда Пинкере играл для зайцев и бабочек, Дятел охотно слушал и даже стучал в такт по сосне. Правда, он очень сердился, если Пинкере начинал одну весеннюю песню. Это была песня без слов, но Дятел, конечно, понимал ее так же, как понимали Пинкере все лесные жители:
«Сверкает, дымится весенняя Лужа,


морщинки в улыбке спиралью собрав.

К ней прыгают Капли с высоких деревьев

и чмокают Лужу, фонтанчик подняв.

Вдруг глупые Капли приходят в смущенье:
«Попали мы в небо? Неужто? Нет слов!» —



они замечают в воде отражение Солнца

и рыхлых, как снег, облаков.

Лукаво смеется над каплями Лужа:

«Смотрите, струится светящийся дым —


то Солнце горячее в воду упало,

два облака тоже спустились за ним.

Могучее Солнце весной управляет,

Махины сугробов сжигает дотла,

И все-таки, Капли, оно успевает

Дать каждому лишний кусочек тепла.

И в Лужу, как в зеркало, Солнце заглянет,

И мерзлую землю погреет под ней,

И каждой травинке свой лучик протянет,
Чтоб на ноги встать ей помочь поскорей».

А в глубокой холодной тени,—


продолжала рассказывать скрипка Пинкере,

той, что ранней бывает весной,

по дорожке скользя ледяной,

пробегает кипучий Ручей.

Он ворчит, говорит, что нельзя

так бессовестно Солнце хвалить;
«Вот без Солнца работаю я,


без него могу лед раздробить...

Я всегда оставался один

И не слышал от Солнца похвал.

Много тусклых хрустяшечек-льдин

Я на волны свои набросал.

Трудно Солнышку будет сквозь них

Заглянуть мне на твердое дно,

И присвоить усилий моих
Никогда не посмеет оно».



Пинкере переждал паузу и заиграл снова:

«Хвастливый маленький Ручей!


Ворчать на Солнышко не смей.

Ты тоже Солнышку дитя,

ведь Солнце сделало тебя.

Ты на друзей не лги, Ручей,

и ты на Солнце не ворчи за то,

что лишние лучи достались им, а не тебе.

Пускай у тени ты в плену,

ты тоже делаешь весну.
Гордись, Ручей, своей судьбой —

ты Солнца луч в тени глухой».



Выслушав песенку до конца, Дятел посмеивался над Пинкере:

— Значит, вам кажется, что жизнь прекрасна и ласкова, как Солнце? А может, вы совсем не знаете ее, сидя у Ворчунишки под крылышком? Вот если бы вы сами пережили несчастье, одиночество, голод и холод, что бы вы запели тогда? Ну, а если жизнь обидит вас, Пинкере? Вы будете ворчать на нее и на тех, кто живет лучше вас, точно так же, как Ручей ворчал на Солнце и Лужу.

— Я не считаю несчастьем, Дятел, трудиться в тени ради Солнца,— отвечала скрипка Пинкере.— Если я смогу отдавать лесу мою музыку, я никогда не буду одинок.

— Цир!— усмехался Дятел.— Посмотрим, посмотрим...


И тут же улетал к Ворчунишке, чтобы помочь ей принести дрова или кувшин, в который она по утрам собирает росу.

Так жили на полянке летом. А потом пришла Зима и пробыла в лесу несколько месяцев.

*******

Зима

*******

Зима стала нервной. Она расплакалась в городе и устроила оттепель потому, что большие трескучие машины счистили снег, вытканный ею за две ночи.

Вернувшись в лес, она набросилась на маленький дуб и сорвала с него сухие листья, которые сама разрешила ему носить. Раньше ей нравилось, когда в центре запорошенных полян укреплялись одинокие молодые деревца, густо увешанные скрученными листьями.

Обычно Зима со вкусом хозяйничала в лесу. Убирая ели и сосны в снежные чехлы, она редко прикрывала другие деревья, и в'белом лесу пестрели красные прутья липы, лиловые ветки бузины, высветленные, точно смазанные желтком, стволы осин. Кокетка ольха щеголяла черными шишечками, а с тонких ветвей березы свисали двойные сережки. Чтобы белокожие березы не сливались со снегом, Зима выделяла на их стволах темные полосы и зеленоватый лишайник. Высокие ветки кустарников она промораживала своим дыханием, задирая на них седые волоски.

Кусты становились легкими, дымчатыми, и Зиме казалось, что она сама вылепила их из серого, перемешанного с песком снега, какой бывает в городе.

Но сегодня Зиме все было не по душе. Ее расстроил подмятый снег, из которого торчали зеленые стебельки черничника. Она так долго настилала, выравнивала и отглаживала снега, что они стали похожи на туго натянутые накрахмаленные простыни. Потом она заметила, что ольха тоже завела сережки такие же, как у березы. Живые желтые тычинки копошились в ней и хотели пробиться на свет.

Гневно сжав зубы. Зима размельчила сережку между пальцами и решила закутать в снег все обнаженные деревья, чтобы они никогда не смогли зацвести.

Длинными липучими грядами Зима укладывала снег вдоль стволов и веток, но почувствовала усталость и присела немного отдохнуть на сосну рядом с домиком Пинкере.
Внизу двое зайчишек разгребали занесенный домик. Это были братья, старшего из них звали Зай, другого — Чик. Они нахлопали высокие плотные, точно деревянные сугробы, от которых трудно и со скрипом отщипывался снег, но все еще не могли добраться до крыльца.


Из-за сугробов выглянул Кот-почтальон.
— О! Да у вас тут как в крепости!—пошутил он, махнув лапой в теплой перчатке.


Его уши закрывали пушистые колпачки, на ногах были валенки. Он приходил в лес, чтобы принести письма, а жил в поселке у своей хозяйки. Больше всего писем получал Пинкере. Вот ведь беда! Кот очень не любил встречаться с мышкой. Нужно было жмуриться и отворачиваться, чтобы не видеть мышки и как-нибудь случайно ее не съесть. Ведь Дятел пообещал Коту, что выклюет ему оба глаза, если он откусит у Ворчунишки хоть самый маленький кусочек хвоста. Поэтому Кот очень обрадовался, узнав, что в домик нельзя попасть.
— Ладно, ладно, ребятки, вы уж сами все отдадите,— закивал он своими колпачками и торопливо полез к себе в сумку.


Покосившись в сторону Зимы, он подумал, что не будет с ней здороваться, потому что не стоит ее бояться при таких перчатках и валенках. Он выбросил на снег несколько ярко-синих конвертов и тихо пошел, небрежно вздергивая плечом, готовый каждую минуту припуститься бежать, если Зима сделает движение ему вслед. Но Зима только проводила его колючим взглядом. Затем она спустилась к зайчатам и, увидев конверты, раскричалась на них:
— Кто вам позволил бросать в лесу бумажки? Когда вы научитесь быть аккуратными? Я трачу столько сил, времени, снега, чтобы все у нас блистало белизной, а вам ничего не стоит разрушить все в одну минуту! Я подарила вам чистые шубы, а вы уже умудрились их где-то вывозить, у вас уши, как сажа! Вы искривили прямую линию сугроба, возясь тут с этим домиком!

— Да-а, Зима,— завопил Зай, стараясь ее перекричать,— это же письма для Пинкере! И ты сама позволила всем зайцам оставить черными кончики ушей. У нас ведь не грязные уши, совсем не грязные.


Зима собрала конверты, ровно сложила, спрятала во внутренний карман своей мохнатой шубы и подлетела к сосне.

Тут ее снова затрясло от гнева. На выступавших из-под снега корнях лежала трухлявая кора. Она заменяла кровать больной Синичке, которая крепко спала, уйдя в перину, набитую одуванчиками. Кругом были разбросаны крошки, ржавые опилки коры, порхали пушинки, выбившиеся из распоротой сбоку перины.
— Вон!—закричала Зима,— уберите... Это зараза, крошки, пыль, я не допущу...

— Извините, Зима.— В сопровождении стайки синиц появился Дятел,— У Синички больное сердце...

— Как бы она ни была больна, убирать за собой она обязана.

— Но она так слаба, что ей трудно даже шевельнуться.

— Мне до этого нет дела!


Синицы засуетились, стараясь затоптать крошки в снег и разогнать пушинки. Зай и Чик прижались к сугробам. Дятлу казалось, что красный лоскуток у него на голове горит и пульсирует от стыда. Первый раз в жизни он испытал чувство страха и не мог независимо, дерзко отвечать Зиме.
— А сам вы почему не убираете за ней? По-вашему, порядок это лишнее?— сурово сказала Зима.

— Я очень занят: кормлю сейчас всех синиц в лесу. Прочищаю кору деревьев, а они подбирают внизу червячков и личинок. За больной ухаживают подруги и Ворчунишка. Не могу же я требовать, чтобы на таком морозе они истребляли каждую пылинку. Еще простудятся.

— Или вы научите ее быть аккуратной, или я заморожу Синичку. В лесу должно быть чисто, и я добьюсь этого любой ценой!


Зима поднялась и улетела в свой дворец.

*********

Улыбка

*********
Вернувшись во дворец, Зима прежде всего разогнала своих помощников — Ветер, Холод, Мороз и Метель. Они давно уже ни в чем не помогали ей и очень неплохо проводили время в ее отсутствие. Раздобыли где-то мороженой клюквы, пили морс и закусывали обмерзшими кленовыми палочками, хрустевшими, как хорошо поджаренные макароны. Несколько красных брызг и кусок старого мха, пропитанный клюквенным соком, темнели на безупречно гладком зеркальном полу.


Во дворце не было потолка. Толстые, припудренные ровным налетом изморози ледяные стены уходили высоко к небу. Сверху смотрело солнце. Чтобы Морозу было где рисовать листья и цветы, на стенах расчистили большие окна.

Из сверкающих белых пылинок, которые собирала Метель, натирая по утрам паркет, Мороз сложил пестики, тычинки и лепестки, не забыл наметить прожилки на широко развернутых листьях. Жаль только, что все цветы были похожи друг на друга, и даже сам Мороз никогда не пытался придумать им названий.

Зима сняла шубу, гребнем из острых сосулек расчесала стриженые седые волосы и, загнув рукава тонкого свитера, принялась отскабливать клюквенные пятна. Ветер смущенно вертелся, пытаясь ей помочь, но Зима остановила его коротким движением:
— Для тебя есть дело. Освободи из-под снега домик скрипача и принеси во дворец Пинкере. Быстро.


Она все еще стояла на коленях, придирчиво разглядывая паркет, когда вернулся Ветер, внес Пинкере и поставил его на лед. Пинкере с размаху хлопнулся об пол. Зима подозвала Метель, та намела снежный диванчик и усадила Пинкере.
— Пинкере,— мягко сказала Зима,— я сейчас возвращу твои письма. Вот они. Возьми. И передай Дятлу, что я не буду убивать больную Синицу. Но ведь я рассердилась не случайно. Пинкере, приходилось ли тебе чувствовать, что ты все время делаешь не то и не знаешь, как это исправить? Сейчас я не могу сделать в лесу ничего нового, потому что уж отдала ему все, что должна была дать, но работать мне нужно по-прежнему. Когда же я бьюсь, чтобы поддержать раз заведенную чистоту, мне не только никто не помогает, напротив, всем просто нравится мне мешать. Меня не любят, не уважают и даже перестают бояться. А я мечусь одна, исправляя линии, затыкая дырки, подчищая грязь. Иногда мне самой кажется, что я трачусь на пустяки, что все это неважно... Но что же мне делать?


Пинкере, ты видел осколки рухнувшей березы? Ее ствол давно надломился. И ветры прилетали к ней, стараясь ее повалить. Но береза выдержала все их атаки, выстояла бури. И ураганы отступились от нее. А вот когда потянулись ленивые, безветренные дни, береза скоро устала от жизни, за которую не надо было бороться, и сломалась сама. Я погибну, как она, Пинкере, если перестану суетиться с утра до ночи, стараясь сделать хоть что-нибудь. Разве я не права? Отвечай мне, Пинкере! Ну! Почему ты молчишь?
— Я не знаю, как сказать... Лучше я сыграю тебе. Послушай...


И скрипка объяснила Зиме, что ей просто нужно уйти из леса. Всюду пробуждается новая жизнь, и только Зима не пускает ее, тщательно замазывая каждую щелку, из которой жизнь проглядывает на свет.

- Зима, ты умела быть щедрой и смелой. Для того, чтобы вовремя уйти, тоже нужно иметь большое мужество. Так уйди. Не превращайся в мелкую чи-стюльку, которая может быть жестокой из-за лишней крошки на полу. Все равно отглаженный тобою сугроб разорвала глубокая трещина. Из нее полез сырой снег, грязный, как старая лохматая вата.

Но Зиме совсем не хотелось уходить из леса, и она сделала вид, что не поняла языка скрипки.
— Хорошо, что ты так просто держишься, когда играешь,—лениво сказала она и зевнула, сжав руки на затылке,— Так что же ты скажешь... Что нужно сделать, чтобы меня полюбили в лесу?


Пинкере понял, что Зима притворяется. Ну что ж... Тогда он тоже будет хитрить, чтобы заставить ее уйти.

- Я думаю, Зима, ты должна улыбаться, и тогда обязательно всем понравишься.

Зима живо повернулась к нему.
— Улыбаться? А ведь я, правда, не умею, и, может, в этом все дело? Ты научишь меня, Пинкере?

— Нет, я тоже не умею,— соврал Пинкере.

— Но кто же может научить?

— Подожди, я спрошу свою скрипку.

— Улыбаться умеет Весна,— пропела скрипка.— Она одна.

- Весна? — переспросила Зима.— Я правильно поняла, Пинкере? Хорошо...


Она вышла и вернулась с Холодом, дрожащим, красноносым и синегубым.
— Я послала Ветер,— объяснила она.— Он сейчас принесет твою Весну. Пусть научит меня улыбаться. А потом холод ее заморозит и превратит в сосульку. Буду бороться, Пинкере.

Ветер принес девочку в легких сандалиях и сарафане. Холод лязгнул зубами и выпустил сизых букашек на ее голые руки. Девочка задрожала. Пинкере заглянул ей в глаза и понял, что Ветер ошибся. У Весны зеленые глаза, цвета первой зелени. А у девочки были серые, ничего не выражающие глаза. Они не зажглись, даже когда Зима приказала ей: «Улыбайся!», и девочка растянула губы в покорную резиновую улыбку.

— Только-то! — пожала плечами Зима и, заглянув в зеркало паркета, попыталась сама улыбнуться: стала вытягивать губы так, что щеки собрались в складки. Весна показалась ей безобидной и жалкой. Если заморозить ее, еще подумают, что Зима испугалась такой козявки. Лучше уж быть великодушной до конца. И Зима приказала девочке и Пинкере убираться из дворца, пока она не раздумала.


Девочка чихала жалобно, тоненько. Ее легкие сандалии совсем промокли, и Пинкере решил отвести ее в свой домик, чтобы отогреть на печке.

По дороге их встретили Зай и Чик. Пинкере ни слова не ответил на вопросы зайчишек, и они потащились сзади, с любопытством поглядывая на девочку.

Дверь домика была распахнута настежь. Мышка беспокойно металась по комнате. Она уже успела затопить печку, подмести крыльцо, вытряхнуть матрас и накормить больную Синичку. Она была очень напугана тем, что Ветер унес скрипача, и нарочно придумывала себе дела, чтобы отвлечься от страшных мыслей. Увидев Пинкере, она облегченно вздохнула, но не стала ни о чем расспрашивать. Девочку усадили за стол. Мышка поставила к печке ее мокрые сандалии и дала ей чаю с малиновым вареньем.

Ухватившись за край стола, Зай перевернулся на одной лапке.

Пинкере, что же ты не прочитаешь своих писем?

Пинкере вскрыл несколько конвертов. На стол посыпались блестящие зеленые листья с твердыми зазубринками по краям. Девочка протянула к ним руки, и все вдруг услышали голоса далеких птиц. Птицы очень скучали в теплых странах, просились домой и спрашивали, скоро ли уйдет из леса Зима. Они записали свои голоса на листьях вечнозеленых деревьев, как на магнитофонной ленте. Они выбрали листья, на которых нежилось ленивое знойное солнце, запечатали в конверты лепестки солнца и отослали их Пинкере. По комнате замелькали солнечные бабочки, стало очень тепло. Девочка подняла глаза, теперь они были черными, как освободившаяся из-под снега земля. Она улыбнулась, и глаза позеленели. Все сразу поняли, что девочка и есть настоящая Весна. Она вскочила и бросилась к двери.
— Постой, куда ты? Возьми хоть сандалики! — запищала мышка.


Но девочка, не слушая, бежала босиком прямо по снегу, и там, куда ступала ее нога, оставались глубокие ямки, полные темной воды. Из домика за ней тянулся широкий солнечный столб, в котором танцевали пылинки.

Скоро в лесу поднялся веселый шумный беспорядок, какой бывает у нас в квартире во время предпраздничной уборки перед Первым мая.

Все, что могло двигаться, перемещалось куда-то. Блестела жидкая грязь. Омылись и стали угольно-черными деревья. Острые почки перетянули суставчики веток. Запушились сережки ольхи. На просохшей земле улыбнулись желтые цветы, похожие на солнечных зайчиков: мать-и-мачеха. Никто не слышал, как рухнул ледяной дворец, и не заметил, когда исчезла Зима. Но Весна пожалела ее, в память о ней решила запорошить весь лес белыми цветами, чистыми, как растаявший снег. А на лапы маленьких сосен она прикрепила молодые побеги, напоминавшие новогодние свечки.

**********

Бабочка

**********

Весна стремительно заглянула в открытую дверь. Она взмахнула прутиком, на конце которого вертелась желтая Бабочка, и вдоль стен побежали быстрые солнечные полосы. Вода, колыхаясь в тазу, отражает на его стенках такие змейки. Светлыми волнами они промчались к потолку и стали спускаться вниз. Навстречу нм поднимались новые волны. Они встретились, переплелись, и дрожащая золотистая сетка еще быстрее заскользила от потолка к полу.
— Вот какие обои будут теперь у вас!— весело крикнула Весна и, засмеявшись, побежала дальше, крепко сжимая в вытянутой руке прутик с бьющейся Бабочкой. Ворчунишка и Пинкере захлебнулись светом и не успели удержать Весну.


Ворчунишка первой открыла глаза. С шумом бросила она пустую кастрюльку и выскочила на крылечко.
— Верни-и-и-и-ись, Весна!


Весна вернулась.
— Подожди. Куда же ты? Я дам тебе молока. Я только-только взяла его у мать-и-мачехи, уже успела вскипятить и разбавить водой. У нее не такое хорошее молоко, как от одуванчиков, но ведь одуванчикам еще рано.


Весна ласково мотнула головкой.
— Спасибо, Ворчунишка. Налей молоко в мои сандалии и принеси. Я подожду.

— В сандалии?!— ахнула Ворчунишка.— Налить молоко в туфли?! Что ты этим хочешь сказать, а? Ты думаешь, что я плохая хозяйка и у меня не найдется для тебя дубовой чашечки?

— Ворчунишка!— попросил Пинкере,— пожалуйста, сделай так, как сказала Весна. Ты ведь не понимаешь, чего она хочет.


Мышка надулась:
— Ну, раз я ничего не понимаю, а вы еще думаете, что я плохая хозяйка, я вообще больше ничего делать не буду. Даже кастрюльку, которая там на полу валяется, ни за что не подниму. Пусть все ходят и спотыкаются.


Переглянувшись с Весной, Пинкере сам пошел за молоком. Весна, лукаво смеясь, щекотала Ворчунишку кончиком прутика. Но Ворчунишка хмурилась и отворачивалась, плотно стиснув острые зубы, такие белые, как самое вкусное молоко на свете. Ее маленькие глаза торжествующе вспыхнули, когда она услышала, как Пинкере споткнулся о кастрюлю.
— В сандалии, в сандалии, в сандалии налей! В сандалии, в сандалии, в сандалии скорей!— звонко запели Зай и Чик.


Они незаметно подкрались и слышали весь разговор. Весна оглянулась и обняла зайчишек.
— А-ах!— вдруг застонала мышка,— он уронит полку с посудой!

— Мы поможем Пинкере!— ринулся Чик, но Ворчунишка, оттолкнув его, сама уже бежала в комнату.


Оставшись одна, Весна посадила на палец желтую Бабочку.
— Твои крылышки стали совсем почти прозрачными. Ты очень устала? Знаешь, Пинкере, это не простая бабочка,—сказала она музыканту, который вернулся и наблюдал за ней, притаившись у двери.— Один мальчик нашел летом гусеницу и положил ее в банку. Гусеница стала куколкой, пролежала в банке осень, зиму, а потом, до срока, улетела уже Бабочкой. Глупая, она испугалась кошки, выпорхнула в форточку и села прямо на снег. В это время Ветер нес меня к вам, и я спрятала Бабочку в карман своего сарафана. Вместе с ней мы отогрелись у тебя в домике. Теперь я рассеиваю с ее крылышек желтую пыльцу, посыпая цветы на земле, на кустах и деревьях. Ветер крадет пыльцу у цветочков сосны и тополя. Пчелы, тесно прижавшись к тычинкам, улетают от них в золотых башмаках. А на крылышках Бабочки остается все меньше пыльцы. Они слабеют, и Бабочка может погибнуть, если они станут совсем прозрачными. Она это знает. Но ведь еще столько работы. Сегодня мы раскрасим одуванчики. Ворчунишке нужно их молоко.

— Весна, а золотые обои у нас в комнате? Их тоже сделала Бабочка?— взволнованно спросил Пинкере.

— Ну, конечно.

— Весна, пожалуйста, возьми их назад. Ты посыплешь еще много тычинок и сережек. А я не хочу... Не имею права... Мне не надо подарков.

— Пинкере,— Весна оглянулась на зайчат и лукаво рассмеялась,— я напомню тебе песенку, которую ты сам придумал про Зая и Чика:


Морковку Чику подарил

Веселый, добрый Зай,
Потом сказал:— Я пошутил.


Ой-ой, ай-ай, ай, ай,

Я о морковке пожалел,

Отдай ее назад.

А Чик уже морковку съел,

Смущен меньшой был брат.
Подарки любишь делать ты —


Назад не отнимай,

Что дал в припадке доброты,

Веселый жадный Зай.
— Пинкере, ты напишешь песенку про мою Бабочку. Ты напишешь, да?


Пинкере опустил голову.
— Нет, Весна. Я вдруг разучился играть. Лес сейчас звенит и торопится. Все поют только для себя, никто не слышит друг друга, я не хочу больше повторять песенки Леса. Мне хотелось написать музыку, которая заставила бы лес смолкнуть, прислушаться к ней и объединиться в один мощный хор. Этот хор спел бы о тебе, Весна. Но музыка не получается. Смычок пиликает что-то, струны точно чужие. Мне хочется заплакать и сломать свою скрипку. Вместе со смычком.

— Заплакать!— задумчиво повторила Весна.— А я никогда не плакала, Пинкере. Зима не могла улыбаться, и поэтому ей пришлось уйти... А я только смеюсь. Может быть, это тоже нехорошо?


На крыльцо выскочили зайчата, вышла Ворчунишка. Она подала Весне сандалии, завернутые в зеленые салфетки из лопухов, пробормотала:
— Осторожно, не наклоняй, а то молоко прольется в дырочки,— и, не глядя на Пинкере, сбежала с крыльца.


Весна заторопилась:
— До свидания!


Она заглянула в комнату и снова взмахнула прутиком. Золотистые волны замерли и легли вдоль стен плотным искрящимся ковром.
— Весна, но я так плохо играю, мне не за что делать подарки,— возражал Пинкере.

— До свидания, Пинкере. Каждый поет, как умеет!


И Весна помчалась вперед. На длинной травяной веревке она раскачивала сандалии, проливала молоко на траву и кусты, брызгала им на ветки деревьев. Бутоны, на которые падали капли, раскрывались белыми цветами. Бабочка мохнатила их пыльцой. Вот Весна полила одуванчики, и они развернули молочные цветы. Весна подышала на Бабочку, не касаясь губами крыльев:
— Раскрась одуванчики. Они должны быть желтыми, такими, как ты. А потом ты сможешь отдохнуть.

Пожелтел последний, самый маленький одуванчик, едва разломив зеленый твердый бутон, а Бабочка — она стала совсем прозрачной — села на него, подобрала обломанные крылья, подтянулась... И сразу же упала на бок.


Испуганная Весна бросилась к ней.
— Никогда не жалей обо мне,— прошептала Бабочка.— Мы живем недолго, потому что мы красивые. Я так рада, что успела сделать красивыми других. Это ты научила меня. Я тебя очень люблю, моя Весна.


Весна растерянно оглянулась и... заплакала внезапным, теплым дождем, который быстро проходит и никогда не расстается с солнцем. Она плакала, а лес, волнуясь, впитывал ее слезы и торопился жить. Остатки молока вылились на землю. Белые мокрые цветы доверчиво обхватили ноги Весны. Они назывались звездчаткой, потому что были похожи на звездочки.

Кто-то громко запел. Лес смирил свои шелесты. Прислушался. Весна удивленно подняла голову и улыбнулась сквозь слезы, узнав Соловья.

*******

Паук

*******
— Пинкере! — Зай потянулся к свежему хлебу, забытому на столе Ворчуниш-кой, — а ведь мы пришли...— он откусил бугристую корку,—танцевать. Поиграешь нам? Ой, чего-то невкусный хлеб!


Он торопливо прожевал и запихнул Чику в рот кусочки корки. Вошла Ворчунишка, посмотрела на Чика и, не сказав ни слова, убрала хлеб. Зайчатам строго запрещалось брать его грязными лапами. Она достала кувшин, сделанный из ракушки Прудовика.
—- Ворчунишка, помиримся!— потянулся к ней Пинкере.


Но Ворчунишка оттолкнула его и побежала на поляну. Зай показал ей нос:
— Вот еще! Какая-то!.. Пинкере, пойдем танцевать, ну пойдем, Пинкере!

Пинкере смотрел в одну точку — на безума, как говорила Ворчунишка.

— А тапочки вы принесли?


Зайчата танцевали в легких тапочках, склеенных из чешуек еловых шишек и брусничных листьев.
— Я принес. А Чик, конечно, забыл.

— Что ты, Зай,—тихо сказал Чик,—это ты забыл, а я принес. Ведь это же мои тапочки.

— Ага, капустная кочерыжка, ты не хочешь бежать за ними домой? Лентяй! Ладно уж, провожу тебя. Мы сейчас вернемся, Пинкере.

— Да я же не вру, Зай.


Но Зай, смеясь, уже тащил братишку за хвост. Пролетавший мимо Дрозд похвалил Зая за жизнерадостность и пожалел, что Чик такой недоваренный.

Пинкере вышел из домика. Вереск протянул ему нежную руку и показал бутоны, напоминавшие зерна гречневой крупы.
«Почему мне так больно и стыдно?— думал Пинкере.— И зачем нужно было говорить Весне о том, что меня мучает? Как бы она помогла? «Каждый поет, как может»,— бросила она, убегая, чтобы отделаться от меня. Но ведь плохо петь нельзя. Она это знает лучше меня. А моя скрипка, прежде такая чуткая, играет все хуже и хуже с каждым днем. И никто мне не сможет помочь! Да, это очень тяжело, когда чувствуешь, что делаешь не то. Теперь я понимаю тебя, Зима».— Не наступ-и-и...— услышал он и наклонился.


Из земли вылупились белые круглые дождевики. Это не настоящие грибы, у них нет ни ножки, ни шляпки. Один Дождевик вырос раньше, чем все остальные. Он уже успел озябнуть, был весь в пупырышках и покрылся темноватым пухом, чтобы согреться.
— Пинкере,— взмолился он,— унеси меня отсюда к тем взрослым грибам около пня. Эти малютки не хотят говорить со мною, я один здесь такой большой.

— Не хотим, не будем, не заговорим,— пропищали дружно прижатые к земле маленькие чистенькие дождевики.— Зачем ты раньше всех вылез?


Пинкере выдернул Дождевик и понес его головой вниз. Перевернутый, он напоминал мешочек муки, туго набитый и затянутый ниточкой.
— Давай его сюда,— прохрипел старый Пень, жадно раскрывая воронку, до краев полную дождевой водой. В воде плавали иголки, сосновая кора, две прошлогодние шишки, апельсиновая пыль от рассыпчатых цветочков сосны. Высокая сосна, на которой жил прежде Дятел, недавно зацвела. Она радостно удивлялась тому, что жить так легко, и щедро бросала на ветер свои иголки и шишки. А старый Пень бережно собирал и копил все, что она бросала.

— Ты—скряга, зачем тебе это?—улыбнулся Пинкере.

— Но ведь я же не могу цвести,— захныкал Пень,— у меня не бывает шишек и колючих иголок. По краям моей воронки растут скверные красные грибки — совсем, как бородавки. Внутри у них жидкость, похожая на кровь. Плесень — это все, что я могу вырастить. А ведь я тоже был сосной. Давным-давно. Ты даже не помнишь когда.


И Пень зарыдал, расплескивая из воронки воду.
— Каждому свое время,— ответил Пинкере, а сам подумал: «Нет, очень плохо быть пнем. Но что же делать, если тебя срубили?»

— Отдай мне Дождевик,— всхлипывал Пень,— Я посажу его. В моих трещинах много земли. Я буду поливать его водой из воронки. Я хочу, чтобы со мной, было что-то живое еще, кроме плесени. Отдай.

— Отдай ему меня, Пинкере,— шепнул Дождевик. — Он очень одинок, как и я...


Пинкере воткнул Дождевик в трещину с землей и отошел.
«А может быть, мои песни просто надоели мне немножко,— подумал он опять.— Я без конца играл их, вызубрил каждую ноту, а только новое может поражать и нравиться. Нужно будет сыграть их тому, кто их не знает».

— Пинкере, посмотри на свою поляну,— услышал он вдруг и быстро обернулся, но увидел только Ворчунишку. Она озабоченно сливала в кувшин ртутинки росы, застрявшие в листьях манжетки.

— Ты так хорошо знаешь свою поляну,— продолжал тот же голос,— что можешь с закрытыми глазами увидеть свой домик, вереск, муравейник и старый пень. Разве от этого поляна перестала тебе нравиться? Нет, Пинкере. Знакомое мы любим больше, чем новое. К новому еще нужно привыкнуть.

— Кто здесь?— нахмурившись, спросил Пинкере.

— А ты не узнал меня, музыкант? Вот я!—и сверху шлепнулся Паук, обыкновенный лесной паук, сморщенный, как головка облетевшего одуванчика. Он снова поднялся в воздух и закачался, деловито перебирая лапками.

— Как же ты мог?...— смущенно буркнул Пинкере.

— Узнать твои мысли? Да ведь моя паутина очень похожа на них, и я легко разбираю узоры, которые ты плетешь в своей голове. Кроме того, у меня хороший слух. По вечерам я часто слышал твои песни и угадал в них все, что тебя беспокоит.


Пинкере улыбнулся одними глазами.
— И песни тебе не понравились?

— Нет, Пинкере, мне не нравятся мысли твои, а не твоя музыка. Ты ведь что хочешь: чтобы кто-нибудь похвалил твою песню и ты сразу мог успокоиться. А посмотри-ка на меня. У меня восемь глаз, я хорошо вижу недостатки самых любимых паутин, и я бросаю их, уничтожаю, переделываю, чтобы сделать лучше, хотя заранее знаю, что эти, лучшие, тоже не смогут меня удовлетворить. Тебе неприятно сравнение с пауком? Но я паук-художник. Солнце вплетает зеленые и синие нити в мои воздушные кружева. Роса тяжело оседает в моих мешочках, и, благодаря ей, по утрам особенно хорошо видно, как много в лесу паутин.


Он упруго подпрыгнул, как раскидай на резинке.
Вечно искать и никогда не находить—в этом жизнь художника, Пинкере.


А ты? Кого ты испугался? Сомнений, недовольства собою? Наших верных, правдивых и строгих друзей. Ах, Пинкере, да пусть ты стал мертвым пнем, пусть тебя срубили, ты все равно тянись к жизни и стремись снова стать сосною, потому что в этом счастье. Но тебя никто не рубил! У тебя временные неудачи, а ты уже отчаялся.

Уходи из леса, Пинкере, иди к людям. Ты, сам того не зная, все больше становишься похож на человека. Я-то понял это. Я сам был... был человеком.

Он резко оборвал начатую паутину и, уцепившись за нее, пополз вверх по невидимой лестнице.
— Ты?! — удивленно подскочил Пинкере.— Паук, не уходи, вернись, расскажи мне. Я никогда не видел человека. И ты был им? Как?

— Был. Разве ты не слышал старого греческого мифа о пауке? Это было давно и очень далеко отсюда. В солнечной прекрасной стране. В Греции. Ее люди, ловкие, добрые, с загорелой кожей и умными глазами, тогда еще не знали всего, что открыли теперь, поэтому они не могли верить только в свои силы и подчинялись богам, которые жили на высокой горе Олимп. Боги любили людей, потому что людей трудно не любить, но не прощали им одного: дерзости. Если бы люди осмелились считать себя лучше' богов, они перестали бы их бояться. А на что же нужны боги, которых никто не боится? И жила среди людей девушка, веселая, как наша Весна. Девушка умела ткать ковры. Волны и цветы помогали ей подбирать краски, а солнце придавало им нужный оттенок. Девушка не поклонялась богам и не благодарила их с утра до вечера. Она благодарила мать, научившую ее терпению и строгости к себе, отца, объяснившего ей тайны природы, людей, ради которых она работала. И вот богиня... надменная, злая,— она сама умела ткать ковры,— потребовала, чтобы девушка признала себя ничтожным насекомым по сравнению с нею. И они стали обе ткать узоры, девушка и богиня.


Эти ковры ласкали глаза и руки. Люди говорили, что никогда не видели лучших. Рисунки с ковра богини прославляли Олимп, рисунки девушки раскрывали темные дела богов. Все ахнули, задрожали, увидев ее ковер. А богиня... Богиня ударила девушку прялкой, брызнула горьким соком, и та превратилась в паука. Все стояли, как немые. Бледные от страха. И это было хуже всего. Никто не понял, что богиня проявила этим только слабость. Не нужно было ее бояться.

Паук замолчал. Солнце пронизывало его до сухоньких лап, он порозовел, как ягода.
— Что же было потом?— спросил Пинкере.

— Потом? Да, потом... Прошло много веков. И боги перестали существовать. А люди научились залетать выше облаков, за которыми, по преданию, прятался Зевс — бог грома. Они спускаются на дно моря, где прежде жил Нептун, и скоро проберутся к далекому небесному дому бога войны по имени Марс. На горе Олимп люди соревнуются в силе и ловкости.

Да! У человека есть гордость и дерзость. И знаешь — правда, еще не везде,— теперь появилось много людей, которые готовы отдать свою жизнь за то, чтобы всем жилось хорошо, чтобы никто не смел обижать самых слабых и маленьких.

— А ты?

— Я паук. Я тку паутину. И стараюсь делать ее так же хорошо, как прежде ковры.

— Паутину? Чтобы ловить мух?— неодобрительно спросил Пинкере.

— Да. Мухи вредные и назойливые. Они разносят болезни. Уничтожая их, я тоже помогаю человеку,— просто ответил Паук.— Иди к людям, Пинкере. Может, ты пригодишься их детям. Ты будешь нужен там больше, чем здесь. Ах, Пинкере, у тебя есть нос, брови, тебе хорошо. А я такой отвратительный, что человек не может меня любить, хотя я ему помогаю. И я не сержусь. Прекрасная девушка из Греции тоже не взлюбила бы паука, если бы он попался ей на глаза в те далекие дни. Скоро и я уйду. У меня есть тайна.

— Тайна?

— Да. Ты думаешь, я плету паутину только для мух? Я хочу выткать паутинную нить такую же тонкую, как радужный солнечный луч, я солью с ним свою нить и поднимусь на луче к солнцу.

— Но ведь ты же сгоришь?

— А человек, когда поднимался в небо, думал, что он разобьется? Я хочу быть похожим на человека. А если я сгорю... Линкере, разве так плохо растаять в солнечном огне?


Пинкере не ответил.

Ветер, подкравшись, загнул воротник скрипача, шукнул ему в лицо и улетел.
— Что же, пойдешь к людям?— снова спросил Паук. — Иди! Лес скоро совсем не будет понимать тебя. Ты становишься здесь чужим, потому что тебя все время тянет куда-то. Не тебе потрясти лес своей песней, не тебе слить в один хор его весенние голоса.

— Значит, я не должен играть, — решительно ответил Пинкере. — И мне нечего делать на свете. Я просто бездарен. И зачем только я взялся за скрипку!


Паук рассердился:
— Уходи от меня, Пинкере. Ты ничего не понял. Ворчунишка давно мечтает получить твой смычок, чтобы выбивать им пыль из ваших матрасов. Иди, подари ей смычок.


Пинкере грустно посмотрел на него...

*********

Скворцы

*********
Дятел прыгал и болтал, стараясь развлечь Ворчунишку. Она молча отстраняла его и, наклонив круглые, сложенные салфеткой листья, следила, как сползают в кувшин капли росы. Точно такая же капля мигнула в ее глазах и тоже скатилась в кувшин. Ворчунишка выпустила манжетку, зарыдала, затряслась, крепко сжимая остроконечную ракушку. Испуганный Дятел закричал «Цир»! и пообещал выдолбить Пинкере глаза, потому что, наверняка, это он, Пинкере, как всегда, обидел Ворчунишку.

— Да не один Пинкере, все здесь хороши,— продолжал он.— Целую зиму я кормил этих глупых синиц, а тем временем мое дупло на сосне, рядом с вами, заняли наглейшие скворцы. Они замазали сделанное мною отверстие и оставили только маленькую дырочку для себя. Я прилетел — и пожалуйста! Дверь заперта, место занято. Скворец и Скворушка! Разрешите представиться.


Ворчунишка вытерла слезы.
— Да что вы?— удивилась она.— Как же я-то ничего не знала? То-то думаю, что вас не видно. Бедный мой Дятел! Так давайте пожалуемся в совет птиц, и он выселит их.

— Но, позвольте, позвольте, послушайте,— закричали наверху, и из дупла вывалился позеленевший от возмущения Скворец. Он давился словами, разинув желтый клюв.— Не понимаю, не понимаю...

— А что тут не понимать?— напустилась на него Ворчунишка,— выгнали Дятла из дупла, заперлись, устроились. Да вам бы сидеть и на глаза никому не показываться. Да таких бессовестных в лесу еще не было.

— Фррр!— захлебнулся Скворец.

— Фур!—передразнила его мышка,— а я тебя, Скворушка, милый, не испугаюсь, я сама в совет птиц пойду, если Дятел себя защитить не может.

Ну как это некрасиво, как несправедливо,— кротко жаловалась Скворчиха, обливаясь нежными слезами.


Еще бы красиво! А вот подождите, сама Весна вас из лесу выгонит.
— Но позвольте,— отдышался, наконец, Скворец,— неделю назад ваш Дятел встретил нас в тростниках на берегу пруда. Мы отдыхали там и не знали, что делать, потому что никогда не залетали так далеко в лес, потому что...

Люди не подготовили нам скворечников,— робко вставила его жена.

- Да, не подготовили,— торопился Скворец.— В эту весну люди забыли про нас, мы обиделись и улетели в лес. Мы сидели в тростниках, а Дятел увидел нас и предложил нам свое дупло. Сам. Мы отказывались, но он сказал, что не будет в этом году жить на сосне.

— Мы были так благодарны,— всхлипнула Скворчиха.

— Да, а дырочку мы замазали, потому что она была велика и мы боялись простудить наших детей. Хорошо, пусть Дятел живет, а мы улетим. И, хотя мы уже положили в дупле яйца, все равно улетим.

Дятел, это правда?— изумленно спросила мышка.


Дятел задумчиво смотрел в сторону.
— Правда, правда, фррр, мы сейчас летим в тростники!

— Фррр!— захлебнулся Скворец.

- Цир? В тростники?—повернулся к ним Дятел.— Снесли яйца — и в тростники? Марш домой! На сосну!

— Но, послушайте, мы так не можем, вы нас обидели, зачем вы так говорили о нас?

— Вы назвали нас наглыми!


А кто вас просил подслушивать? Я могу думать и говорить все, что Хочу, а вы марш в дупло!
— Нет, нет, мы улетим.


Дятел надменно взмахнул крылом.
— Улетайте, если хотите погубить ваших детей. Только предупреждаю вас, если вы это сделаете, я обращусь в лесной совет по охране птенцов, и вас силой вернут на сосну.

— Это он так извиняется перед вами,— улыбнулась Ворчунишка.— Простите и


меня. А Дятел всегда очень странно говорит, но он хорошо делает. Это же важнее, правда?
— Я не извиняюсь!—рявкнул Дятел и ринулся на скворцов.— Цир! В дупло! В дупло!


Испуганная Скворчиха грациозно вспорхнула, Скворец устремился за ней.

Они еще долго выглядывали из дупла и кричали, рассказывая всем, как страшно оскорбил их Дятел.

А Дятел молчал и не мог заставить себя посмотреть на мышку.
— Ну, Дятел, зачем все-таки вы сказали неправду? — весело спросила она.


Дятел вздохнул:
— Мне очень надоели эти скворцы, дорогая моя Ворчунишка. Когда я отдал им дупло, они почему-то подумали, что это неспроста, что я подлизываюсь к ним и набиваюсь в друзья. При встречах они противно извинялись, что не приходят ко мне. «Ах, вы такой хороший!». Потом они притащились с короедами — моим любимым лакомством. Разумеется, я выгнал их и короедов швырнул вслед. Я еще никогда не брал взяток за добрые дела. Вот я и рассказал эту чепуху, чтобы они обиделись и отвязались от меня. Нет, Ворчунишка, не хочу я быть добрым. Доброте так часто не верят. Доброту некоторые считают каким-то заискиванием, так что чувствуешь себя жалким и чуть ли не смешным. Я уж не говорю о том, когда на нее отвечают так, как ваш Пинкере.

— Пинкере?

— Ну да. Разве он когда-нибудь заботился о вас? Он испек вам хоть один свой пирог?

— Ну, это был бы пирог комом,— засмеялась мышка.— Я скорее на скрипке научусь играть, чем он пироги печь. Да я и не подпущу его к плите. Знаете, Дятел, короедов я бы тоже не взяла... Но... почему для вас это всегда вопрос какой-то: нужно быть добрым, не нужно быть добрым. Да не думайте вы об этом, занимайтесь своим делом, а попадет кто-нибудь в беду, неужели уж вы не выручите? Выручил, забыл, вот и весь вопрос.


Она подхватила кувшин и хотела бежать домой, но тут подошел к ним Пинкере.

*********

Смычок

*********
Пинкере протянул Ворчунишке смычок, сказав: «Возьми, если хочешь выбивать им пыль»,— и ушёл.


Громко ахнув, Ворчунишка пролила из кувшина росу. Ей действительно хотелось поколотить смычком сбившиеся за зиму одуванчики в подушках и матрасах, но она знала, как дорожит им Пинкере, и никогда бы не посмела даже намекнуть на это. Она была поражена. Как Пинкере мог прочитать ее мысли?
— Он хочет наказать меня и навсегда уйти из дома, да?— растерянно спрашивала она Дятла.


Дятел не верил, что Пинкере может уйти, однако заметив, что Ворчунишка снова собирается плакать, он взял в клюв смычок и уже вспорхнул, чтобы лететь на поиски Пинкере, но на полянке появился он сам. Зай и Чик тащили его за руки.

Пинкере нерешительно улыбнулся Ворчунишке:
— Верни, пожалуйста, смычок. Я обещал зайчатам урок танцев.


Ворчунишка усмехнулась:
— Нет, не дам тебе смычка. Я уже подарила его Дятлу.


Из-за спины Пинкере выскочил Зай. Он вырвал у Дятла смычок, сунул его Пинкере и замахал лапами:
— Бегите, бегите!


Чик и Пинкере бросились к домику, а Зая схватил за хвост разгневанный Дятел.
— Послушайте, юный заяц! У вас есть родители? Они дали вам хоть какое-нибудь воспитание?

— Нету, нету, нет! Я сирота,— сказал Зай, пытаясь освободиться.— Ой-ой-ой-ой! Пустите!

— Ах вот что? Вы сирота? Ну, что же, в таком случае я сам преподнесу Вам некоторые правила приличия. Правило первое: здороваться со старшими и никогда не вмешиваться в их дела. Зарубите это на своем дрожащем носу, сирота!


И он хотел клюнуть Зая в нос, но Ворчунишка помешала:
— Отпустите Зая, Дятел. У него урок танцев с Пинкере.

— М-м... У меня тоже урок и урок поважнее танцев... Но, если вы просите...


Он медленно разжал пушистый комок, и Зай дал стрекача.
— Напрасно, Ворчунишка, напрасно. Вы, конечно, очень добрая, но из Зая может вырасти хулиган.


Мышка вздохнула.
— У них с Чиком плохие родители, они бросили зайчат и вот уж с месяц как ушли. Никто не знает, куда они ушли.

— Я слышал, что весной зайцы бросают детей,— заметил Дятел.

— Да, и о них нужно подумать. С сегодняшнего дня они будут жить у нас. Не пугайте их сразу. Они ведь приучены к воле.

— Ох, дорогая, прибавится вам хлопот. Ну, если так, то...

— То и помогите мне собрать росу. Я опрокинула кувшин, а вы все еще до сих пор не обедали.


Они занялись манжеткой. Тихо подкрался Чик. Он принес первую лесную фиалку.
— Ворчунишка, посмотри. Фиалки всегда лиловые, а я нашел белую. Она была прикрыта прошлогодним листком. Возьми, пожалуйста...


**************

Урок танцев

**************
— Мы от Дятла убежали, убежали!— распевал Зай, высоко подкидывая ноги в чешуйчатых тапочках.


Чик и Пинкере подметали площадку для танцев. Она была устроена за домиком в молодом сосняке. Чик с завистью наблюдал за братишкой. Зай такой веселый, все его любят, он всегда болтает и поет. А Чик слишком застенчив. Он редко говорит, потому что боится обидеть кого-нибудь или сказать глупость. Он напряженно следит за каждым движением свох лап: не раздавить бы нечаянно какого-нибудь муравьишку. Когда Зай смеется над ним, Чик говорит:
— А я не хочу никого обижать, обид и без меня на свете хватает.


Чик очень любит Пинкере, больше всего на свете, но всегда молчит, когда приходит к скрипачу, потому что боится ему не понравиться. А Пинкере тоже не знает, что ему сказать, и охотнее разговаривает с Заем. И почему он не догадывается, как сильно любит его Чик?
— Ну, становитесь в пары,— скомандовал Пинкере.


Он прижал скрипку к плечу, коротко провел по ней смычком, и тотчас же ему стало хорошо и спокойно. Как будто весь день он беспокоился о ком-то близком и только сейчас узнал, что близкий жив и невредим.

Пинкере заиграл.

Зай танцевал прекрасно. Сначала он немножко дурачился, но потом оживился, увлекся, распрыгался, возбуждаясь все больше и больше. Пинкере не останавливал его, хотя видел, что танцу не хватало плавных переходов. Ему нравился огонек веселого Зая. А Чик танцевал так, словно боялся оступиться и упасть.
— Стойте!—закричал Пинкере, оборвав игру,— Чик, что с тобой сегодня? Ты совсем не слушаешь музыку и танцуешь не в такт. Больше подчиняйся Заю. ...Чик, да что это ты?


Чик плакал, изо всех сил пытаясь удержать слезы.

Пинкере подошел к нему.
— Не надо, Чик. Какой ты глупый! Я ведь не хотел тебя обидеть.

— Ты... ты.... ты... и не обидел.

— Так что же ты плачешь?

— А... а... я просто сегодня плохо покушал,— захлебнулся пузырями Чик.

— Ты?!— ахнул Зай.


Он даже не смог ничего возразить, так потрясла его ложь братишки.

Зай очень хорошо знал, что Чик еще ни разу за всю свою маленькую жизнь не сказал неправды.
— Ты что же не смотришь за Чиком?— покачал головой Пинкере.— Ясно, он не может танцевать голодным. Ну пойдем, Ворчунишка тебя накормит.


Все трое двинулись к домику.
— Он, да он сегодня три дубовых чашечки молока выпил, всю мою кислич-ку съел. А потом Ворчунишка его кормила, кормила,— наконец ответил изумленный Зай, когда они уже подошли к крылечку.


**********

Соловей

**********
Их было четверо. В высоком кресле вверх животом колыхалась пожилая раз-бухшая Жаба с бледным обвислым подбородком. На скамейке, у ног Жабы, примостился черный жук, прозванный в лесу Разговоркой. Он утешал Жабу, озабоченную видом своих немного распухших лап: «Что там Ваши, Вы посмотрите на мои. Почему они длинные, а такие худенькие? А Вы знаете, на что они похожи? Смотрите, смотрите и сравнивайте. Ага, Вы не знаете. А я сам понял только вчера и чуть не умер от страха. Они похожи... На тоненькую веточку засохшего мха. Да, да. Вчера я выдернул мшинку, и мне показалось, что я выломал себе лапку. Это, по-вашему, нормально, когда так кажется? По-вашему, нормально, чтобы лапки Жука походили на мох? Нет, это ужасно. Я обязательно посоветуюсь с доктором Дятлом. Вы, конечно, думаете, что это пустяки? Вот. Все вы так. Чужую беду я лапой разведу, а свою на кресло уложу».



У Жабы закатились глаза. Она тяжело дышала.

У окна, в сторонке от всех, почти сливаясь с травинками плетеной качалки, монотонно раскачивался сухонький Кузнечик.

Не обращая ни на кого внимания, по комнате самоуверенно сновал Вороненок.

Он хлопал крышками пустых кастрюлек и, громко шурша, разбрасывал ноты, аккуратно сложенные на тумбочке.

Все оживились, когда в комнату вошел Пинкере. Вбежавшие вслед за ним зайчата бросили: «Здрасте!» — и прыгнули на диван. Зай стал подскакивать на пружинах, а Чик накрылся подушкой, чтобы спрятаться от жука Разговорки.


Пинкере поклонился гостям, приветливо обнял Вороненка.
— Рад видеть тебя в наших краях.


Вороненок ничего не ответил Пинкере и даже не поздоровался с ним. Он никогда не здоровался и не прощался, ему казалось, что это недостаточно современно. Вороненок стремился делать все так, как никто до него не делал. У Вороненка была очень толстая мама. Она с детства внушала сыну, что он должен сказать в лесу свое новое слово, что он хороший певец, а Соловей давно устарел, да и вообще пролез в знаменитости только благодаря своим знакомым и родственникам.
— У тебя тоже есть дяди и тети, они на что-нибудь да пригодятся,— говорила мама Ворона,— ты обязательно прославишься. Ты же много толще этой пичуги Соловья. Кроме того, Вороненок, ты красивее Соловья. Соловей серый, а ты и серый и черный. Ты обязательно перепоешь его. Только никогда не робей.


Не взглянув на Пинкере, Вороненок с треском распахнул дверцы буфета.
— Кар! Ворчунишка, что у тебя тут есть поесть? Я есть хочу. Кар!

— Довольно!— проверещал Кузнечик.— Я попрошу замолчать. Я объявлю Пинкере цель нашего прихода. Пинкере, ты слышал мои лекции, которые я читаю о лягушачьих концертах?

— Слышал как-то,— неохотно ответил Пинкере,— только я ничего не понял.

— В лекциях, Пинкере, я рассказывал о новом вкладе лягушек в лесную музыку. Ты ведь знаешь, что голова лягушек неподвижна от рождения, они никогда не поворачивают ее, а между тем, знают обо всем, что происходит вокруг, потому что им достаточно одного движения своих выпуклых глаз. Все, что они успевают заметить в минуту этого движения, они выражают в своем кваканье. Я назвал это интуицией. Затем я сравнил лягушек с Соловьем и выяснил, что Соловей устарел. У него нет интуиции. Он всюду порхает, всюду суется, обо всем знает и просто копирует жизнь.

— Может быть,— задумчиво сказал Пинкере,— но только мне не хочется слушать лягушек даже после твоих лекций. А Соловья я всегда любил.

— Вот в том-то и дело,— подхватил Кузнечик.— Конечно, пение лягушек понять не так просто. К нему нужно приучить слух, заставить себя думать о нем. Оно требует серьезной мысли. Мои лекции и ставили перед собой задачу объяснить вам красоту лягушачьей музыки.

— Нет, Кузнечик,— усмехнулся Пинкере.— Хорошая музыка не нуждается в лекциях.

— Пинкере, ты не прав, но мне некогда спорить с тобой, и мы пришли сюда не за этим. Ты знаешь, что Соловей прилетел сегодня в лес? И лес, который до этого пел на разные голоса, никого не слушал, растерялся и встретил его полной тишиной. Замолчали даже лягушки.


Пинкере вздрогнул. Ведь ему самому так хотелось написать музыку, которая заставила бы замолчать шумный весенний лес, а это успел сделать другой.
— Пинкере,— продолжал трескучий Кузнечик,— мы не можем допустить, чтобы все мои лекции, все наши усилия пропали зря, мы не можем допустить, чтобы этот устаревший, навязший у всех в зубах Соловей разливался в полной тишине. Завтра лес ответит ему новой настоящей музыкой и посадит его на место. Завтра с Соловьем будет покончено навсегда. Пинкере, мы пришли выбрать тебя нашим дирижером. Ты должен организовать весь лесной хор.


Кузнечик согнул свои суставы, украшенные красными кантами.
— Ты поучишь нас нотам, Пинкере. Мы, кузнечики, будем аккомпанировать. Жабы, жуки и лягушки — тоже. Ты со своей скрипкой — ведущая партия. Наконец, птицы...

— Я буду петь! Кар! Кар! Я! Не надо никакого хора. Соловей улизнет, как только услышит меня, кар!

— А жуки, а жуки,— затараторил Разговорка, обращаясь к Чику.— Ты не слышал кантаты, которую я придумал на день рождения жучка Бронзовика? Жаль, но ты услышишь.

— Мы победим,— шепнула Жаба,— лягушки хорошо поют.

У Жабы опять закатились глаза. Дятел поспешно подлетел к ней, нащупал пульс. В молодости Жаба была первой красавицей среди лягушек. Теперь, когда болезнь отшибла ей память, она забывала, как сильно изменило ее время, и начинала кокетничать. Она вдруг игриво свесилась с кресла, грациозно заломила назад свободную лапу и, стараясь лукаво улыбнуться, широко раскрыла рот, еще больше отвесив подбородок. Это было так страшно, что Зай и Чик подумали, что она умирает. Они закричали: «Ой!», скатились на пол и, мешая друг другу, стали забиваться под диван. Дятел тоже отскочил от своей больной и чуть не наступил на Жука, который, прицепившись к нему, стал громко жаловаться на свою лапку-мшинку.

— Ну, знаете,— дребезжаще сказал Дятел, отбрасывая от себя Жука,— я нервный... Я сам очень-очень нервный. И я не могу долго находиться с вами в одной комнате. Нет!


Вздрагивая хвостом, он удалился на крыльцо и вскоре совсем улетел из домика. Он потратил много времени, чтобы найти Соловья и убедить, что против него есть заговор. Соловей не хотел этому верить и только беззаботно смеялся. Со смехом он подлетел к домику Пинкере.

В домике стоял страшный гвалт. Спорили о том, кто первым откроет хор. Соловей послушал, соскучился и уныло обратился к Дятлу:
— Я ничего не понимаю. Зачем они так кричат?


Он вздохнул. Со вздохом у него вырвалась чистая трель, и он запел, сам того не желая.

Прибитый дождем к земле маленький куст вереска расправился и стал подниматься при первых звуках соловьиной песни. Он выпрямился и с удивлением видел, как легко соскальзывают крупные капли и цепкие травинки, которые раньше давили его и удерживали, заставляя лежать на земле. И всем казалось, что от песни Соловья в них расправляется что-то, настоящее и большое. А прежние намерения, чувства и слова казались мелкими, нелепыми, ненужными. Их хотелось стряхнуть и отбросить так же легко, как вереск разорвал травинки.

"Прекрасна жизнь! - пел Соловей. - Много, много радостей ждет каждого, кто просыпается утром от того, что его будит солнечный луч. Ветер ласково обовьет вас своим легким плащом, а воздух свеж, так свеж, и в каждой росинке - солнце..."

В домике замолчали. Завороженный, забывший про свои лекции Кузнечик покачивался в такт. Старая Жаба добродушно улыбалась. Вороненок смущенно притих, он вдруг почувствовал, что самоуверенность и грубость жили всегда, что в них нет ничего нового. Чик изумленно подумал: "Что же мешает мне быть смелым и веселым? Застенчивость? Да зачем она? Её не надо". Ворчунишка плакала.

Пинкере закрыл глаза, боюсь пропустить хоть ноту. Если бы можно было запомнить...

"Солнце, всюду солнце, солнце - это радость! Пойте вместе со мной, пусть будет больше музыки вокруг!"

Соловей кончил и улетел. Первой поднялась с кресла Жаба. Жук Разговорка подал ей лапку и повел к двери. За ним слетел с буфета Вороненок, спрыгнул Кузнечик. Все ушли...

Приближалось утро. Зайчата и Ворчунишка крепко спали. А Пинкере сидел у окна и тихо, чтобы никого не разбудить, наигрывал соловьиную песню. Он решил записывать все песни Соловья и повторять их на скрипке, когда Соловья уже не будет в лесу. Ему снова хотелось работать.

В окно мячиком влетел яркий свет. Пинкере зажмурился, уронив голову на подоконник и заснул. Весна, поднявшись на цыпочки, посылала ему свою последнюю улыбку.

- До свидания, Пинкере, - прошептала она.

Зачем уходит Весна? Лето уходит потому, что ссорится с Осенью. Осень выгоняет Зима, а Зима боится Весны. Но ведь Лето никогда не прогоняет Весны и не мешает ей. Они могли бы всегда жить вместе. Почему же она уходит? Не уходи, Весна!

　

**********

В пруду

**********
После дождя на берегу грязного пруда распрыгались маленькие лягушки. Они еще совсем недавно были головастиками и жили только в воде. Взрослые лягушки радостно квакали. По дороге домой старая Жаба успела забыть соловьиную песню и рассказала лягушкам, что Соловей поет много хуже их. Это подтвердил Кузнечик. С тех пор лягушки переставали квакать только затем, чтобы поймать комара, выкинув длинный липкий язык. В тростниках заметались по ветру мягкие коричневые хохолки — тростники зацвели. Им хотелось в полной тишине полюбоваться своими цветами, и, растопырив острые стрельчатые листья, они пообещали лягушкам, что порежут их, если те не замолчат.

— Лягушки должны квакать. Они так устроены и не могут иначе,— отозвались из пруда кувшинки.

— Они же оглушили нас совсем,— расстроенно зашелестели тростники.

— Каждый делает, что хочет,— заявили мясистые кувшинки.


Они держались очень важно, и тростникам было страшно им возражать. Отстояв лягушек, кувшинки продолжали разговаривать с мухами, которые юлили, отливая всеми цветами радуги, и рассказывали, что Паук почему-то очень подружился с Пинкере.
— Он-то ничего зря делать не будет. Замаслит Пинкере, заманит к себе, а потом доберется до глупенькой мышки. А вы слыхали, что недавно он затянул к себе в сети Медведя? Ох, лихо! Ох, пропали мы все! Беда!

— Клевета!— рявкнул кто-то, и кувшинки плавно повернули рыжие головы на этот голос. Мухи беспорядочно разлетались. Водяные блохи, ртутными шариками рассекая воду, удирали во все стороны. На поверхность пруда всплыл паук Серебрянка — известный хищник и богач, двоюродный брат лесного Паука. Он выехал подышать свежим воздухом, оседлав водяного Ослика, безобидного многоножку.

— Эй, вы, негодные сплетницы мухи,— заорал он, впиваясь в Ослика мохнатыми когтями.— Я бы съел вас, если бы мог угнаться за вами. Мой брат ест только вредных. Ха! А вот мне все равно, лишь бы быть сытым. Берегитесь!

— Успокойтесь,— вежливо улыбнулись кувшинки.

— Да. И мне больше всего обидно, что вы, кувшинки, такие умные, слушаете этих сплетниц.

— Ну что вы? Мы просто от скуки болтаем с ними. Кто поверит, что ваш брат может высосать из Пинкере кровь? Все знают, что Пинкере деревянный.

— Брат мой! — почернел паук. — Брат мой! Стоит быть умным и гордым, как ты, чтобы мухи болтали о тебе по всем болотам.

— Успокойтесь, успокойтесь! Лучше скажите, зачем у вас этот Ослик?

— Это моя лошадь. Под водой у меня есть дворец. Серебряный колокол, полный воздуха и белого света. При дворце я держу конюшню из водяных осликов. Когда они мне надоедают, я их съедаю. Этот мне еще пригодится, и я везу его пастись. Он ест эти темные водоросли.

— Потрясающе!— вскричали кувшинки.— Это называется уметь жить. Дворец и конюшня! Какая прелесть!

— Да, мне хорошо. У меня есть все, а у моего брата ничего, но он уверяет, что ему живется лучше. Это почему-то меня беспокоит. Как вы думаете, ему лучше?

— Не думаем,— решили кувшинки.— Что ему остается говорить, если у него ничего нет? Он притворяется.

— Нет, тут что-то не так. Я старею, видите, какой я черный? Мне нужно оставить кому-то свои богатства. А моего брата ни за что не зазовешь в мой колокол, хотя в лесу он не всегда сыт. Ну прощайте, мне пора.


Он пришпорил Ослика, а бедный серый Ослик грустно попросил кувшинок:
— Спасите меня. Мне очень тяжело возить паука и ждать, что он меня съест.

— Какое нам до этого дело!— презрительно отвернулись кувшинки.

— Пошел, пошел!— подгонял его Серебрянка. Ослик замер, потом дернулся и сильным движением оторвал все свои бесчисленные ноги. Паук шлепнулся, опрокинувшись вверх брюшком, к которому серебряной крошкой прильнула вода. За нее Серебрянка и получил свое имя. Он перевернулся, заработал лапками:

— Где он! Кто его видел?


Ослик слился с серыми водорослями, и Серебрянка стремительно проплыл мимо, не заметив его.
— Как же ты теперь будешь без ног? — ^поинтересовались кувшинки, когда паук был уже далеко.

— О! Не страшно, скоро отрастут. Только не говорите пауку, что я здесь.

— Отстань, пожалуйста, какое нам дело, где ты,— отвернулись кувшинки и лениво зевнули:

— Ах, как скучно!


********

Лилия

*******

На небе включили звезды. Одна из них мелькнула и погасла.
— Свалилась на землю!— оживились мухи, уже начинавшие засыпать,— наверное, ее прогнали за что-нибудь. Разве хорошие звезды будут падать ни с того ни с чего?

Кувшинки солидно молчали. Они считали себя похожими на звезды. Такие же желтые и круглые. Только вот падать им было некуда, а подняться в небо они не могли. И тут в пруду, среди дрожащей ряски, вспыхнула звезда — нет, не звезда. Это распустилась Лилия. Но она показалась всем звездою: так ярко белели в темноте ее снежные лепестки. Откуда она взялась?


Лилия была красавицей, тонкие чешуйки сжимали ее свежую голову, усыпанную желтой пыльцой. Может, это бы: ла пыльца погибшей Бабочки? Еще не знающая ветра и росы, Лилия казалась немножко холодной и строгой, но тем чище была она в этом грязном пруду. И на минуту всем стало страшно, что она растает от лунного света, разлившись горстью родниковой воды. Вы знаете, что такое красота? Я думаю, что красота, как хорошая музыка, делает всех вокруг себя немножко лучше, чем они были. Хотя бы ненадолго. И все в пруду стали лучше, когда увидели Лилию.

Замолчали лягушки и мухи, умилились кувшинки; тростники почтительно склонили пушистые метелки до самой земли; расступилась ряска, чтобы очистить для Лилии воду; выбрался из своей засады безногий Ослик, позабыв о пауке. А Серебрянка, все еще ловивший Ослика, подплыл к нему и сказал:
— Не бойся меня: я тебя больше не трону.


Как он жалел потом о собственной глупости! Но у паука было твердое слово. Теперь Ослик мог спокойно жить, отращивая свои ноги.

Кувшинки первыми пришли в себя. Они назвали Лилию красоткой и прелестью, сказали, что сами возьмутся за ее воспитание, и действительно взялись.

У Кувшинок было много умных мыслей. Они считали, что жизнь нужно принимать такой, как она есть, не стараясь изменить ни себя, ни ее.

Все свои мысли кувшинки высказывали Лилии. Они приучали ее наблюдать, как пиявки пожирают друг друга, и заставляли слушать сплетни назойливых мух, называя это уроками жизни.
— Ты должна жить и наслаждаться каждую минуту,— говорили они,— никогда не думай о том, что будет потом, после тебя! Это очень портит жизнь. Какое нам дело, что будет после нас! Пусть хоть весь пруд обмелеет или затопит лес. Нас-то уже не будет.

Сначала Лилия слушала их с любопытством, но пиявки вызывали у нее отвращение, а мухи надоедали. Кувшинок она немножко побаивалась, потому что все в пруду очень их уважали, но скоро она привыкла к ним и стала капризничать. По целым дням она не говорила с ними ни слова или дразнила, уверяя, что от них дурно пахнет. Наконец, она подросла и поумнела, как сказали кувшинки. Ее лепестки ровно расположились на воде, она научилась важно повторять все слова кувшинок, но никогда не задумывалась над тем, что они значат. Она часто скучала и выражала это только одним слогом «Ску! Ску!». Иногда к ней возвращалось что-то от прежней Лилии, какой она была в лунную ночь своего рождения. Тогда она смотрела на себя в воду и дрожала, приплясывая в солнечной ряби. Такой вот и увидел ее Пинкере.


Он подошел к пруду и замер, не спуская с Лилии взгляда. Ему хотелось до боли в глазах впивать в себя искристые точки с ее белых лепестков, но он даже не подумал, что Лилию можно сорвать и унести с собой, как, вероятно, сразу сделали бы вы.
— Пинкере, ты не сглазь нашу Лилию,— зашевелились тростники. Пинкере смущенно покраснел.— Лучше сыграй, нам, — попросили тростники, — мы так давно не слышали никого, кроме лягушек.

Пинкере с готовностью взялся за смычок и, не отрывая глаз от Лилии, заиграл песни Соловья. Мухи беззастенчиво жужжали, лягушки квакали. Кувшинки сначала молчали, но услышав обрывок фразы из одной песни: «За все, что считаю верным, что может счастье другим принести, готов умереть я первым»,— они расхохотались и смеялись до тех пор, пока не истекли липким темноватым соком. Наконец Пинкере ушел, пятясь назад, чтобы не выпускать Лилию из вида.


На следующий день он пришел снова.
— Надо будет отучить его,— сказали кувшинки,— еще замутит голову Лилии. Она и так совсем от рук отбилась. Тотчас же мухи полетели к Пинкере, сели на его шапочку и поползли по лицу, оставляя грязные следы. Но Пинкере не замечал их. Он написал новую песню. Свою. Первую с тех пор, как улетел Соловей. Он не знал, что Лилия не понимала музыки, признавая только лягушачьи концерты, и хотел поскорее сыграть ей эту песню.


Ты похожа на снежный цветок.

Может быть, убегая, Зима Уронила свой белый платок,

Над которым трудилась метель.

Вышивая узор серебром.

Вмиг растаял платок снеговой,

Кружева все на нем расползлись И тяжелой холодной росой На подводный песок улеглись.

Но цветок в середине платка,

От лучей и воды уцелел,

Отрастил два зеленых листка,

И понравиться солнцу сумел.

Освещая, лаская тебя,

Брызжет солнце веселым дождем,

И танцуют кружкй на воде,

Хочет солнце, чтобы знали кругом,

Как нужна красота на земле.
— Лилия, а ты хорошо знаешь, как прекрасна Земля, на которой ты живешь?— спрашивала музыка.

— Ску,— отвечала Лилия.

— Лилия, ты счастливая, ты можешь украсить землю и сделать ее еще лучше. Береги свою красоту. Но, если когда-нибудь ты поймешь, что красота нужна другим еще больше, чем тебе, ты ведь сможешь отдать ее, как отдала свою жизнь Бабочка?

— Ску,— зевнула Лилия.


Пинкере спрятал смычок и заторопился домой на день рождения Зая.

Вдруг Лилия увидела Стрекозу, похожую на маленький самолет.
— Хочу ее, хочу!— капризно закричала она, оттолкнув Лягушку, которая пыталась надеть на нее венок из водорослей.— Не нужно мне ничего. Хочу ее! Как она называется? Позовите — или я завяну.

— Не кричи так,— заговорили кувшинки.— Мы понимаем, что тебе скучно видеть только мух и слушать этого ненормального Пинкере, но надо же иметь терпение.

— Не хочу терпение!— вопила Лилия.— Я хочу стрекозу, стрекозу, стрекозу! Ай, смотрите, она улетает!

— Стрекоза-а-а!— позвали кувшинки,— идите к нам. Пожалуйста. Мы вас ждем.


Стрекоза летела, не слушая.
— Стрекоза! На наших листьях вы сможете отложить яички. Здесь столько лягушек, вашим личинкам будет чем закусить.


Стрекоза села на Лилию. Она перебирала цепкими лапками и таращила глаза, отделяя от туловища маленькую, точно подрубленную головку.
— Ах!— вздохнула Лилия.— Какая ты красивая. Ты прилетай почаще, а я буду на тебя смотреть.


Стрекоза с удовольствием распластала крылья, которые не умела складывать, как другие насекомые. Они мыльными пузырями переливались на солнце. Потом она собралась улететь.
— А ты прилетишь еще?— спросила Лилия.


Стрекоза приоткрыла сильные челюсти:
— Прилечу. Здесь очень удобно отдыхать.


********

Портной

********

К вечеру на день рождения Зая позвали чуть ли не весь лес, а утром еще ничего не было готово.

Ворчунишка очень волновалась. Недели две назад Кот-почтальон предложил ей связать зайцам новые костюмы к этому дню и принес ей журналы самых последних мод. Ворчунишка быстро выбрала два костюма для зайцев школьного возраста: брюки и курточки из тонкой белой шерсти, отороченные зеленым мхом, с кружевным воротником, поясом и фартуком из плотных листьев мать-и-мачехи.
— Так. Ваши условия?—строго спросил Кота Дятел.


Кот показал большую корзину, попросил набрать в нее ягод и сделать ему десять тросточек с резьбой.

Дятел тщательно осмотрел корзину, оттеснив Ворчунишку подальше от Кота.
— Так. А если у вас не хватит шерсти?

— Не хватит?!— пылко воскликнул Кот.— Вы, Дят,ел, не знаете, с кем имеете дело, оттого и можете так говорить. Для меня заказчик дороже всего на свете, поэтому для меня нет ничего невозможного. Не хватит? Да я обдеру себя и жену, сделаю лысыми наших детей, а уж вы останетесь довольны. Мной всегда все довольны, можете спросить. Вы знаете — это удивительно, но я так привязываюсь к своим заказчикам, просто влюбляюсь в них, так бы и съел...

— Съел?! Цир!— угрожающе закричал Дятел.

— Что вы, что вы, Дятел! Это же образное выражение,— смутился Кот.

— Ладно. Скажите, когда будут готовы костюмы и что вам еще нужно.

— Нужно? Да ничего. Я все делаю сам. Все, вплоть до мелочей. А сейчас я запишу ваши размеры, детки.


Кот вытащил зеленую гусеницу Землемера. Горбясь и расправляясь, гусеница поползла по плечам Зая, Кот отсчитывал число ее ровных шагов.
Это мой сантиметр,— объяснил он.— Стойте прямо, ребятки.— Он деловито почесал себе ухо.— А теперь вот что... Мне нужно: иголки от сосны, только старые, уже желтые, подлинней и потоньше. Травяные нитки. Потом, конечно, мох... Вместе с землей, чтобы не завял. Ну еще мать-и-мачеху, листья бузины прямо с ветками для пояска, папоротник — из него я сделаю кружевные воротнички. Правда, это можно потом... Нет, давайте, давайте все сразу.


Прихватив с собой Ворчунишку, Дятел улетел и скоро возвратился с охапкой листьев и сосновых иголок. Тем временем Кот записал размеры Чика и сказал, что он первый раз шьет на детей с такими идеальными фигурками.
— Можно подумать, что вы не зайчики, а котятки. Я вышью вам на карманчиках по ягодке земляники. Это будет подарок от меня.


Готовые костюмчики он пообещал принести в день рождения Зая к старой засохшей ели в двенадцать часов дня.
— Только я еще приду к вам на примерку. Я теперь часто буду бывать у вас. Прямо тут и поселюсь.


Когда Кот ушел, мышка начала ворчать. Дятел запретил ей разговаривать с Котом, она ничего не смогла ему объяснить и теперь боялась, что он все сделает не так, как надо. Но обычно внимательный Дятел даже не стал ее слушать.
Между тем, Кот не шел на примерку. Наступил день рождения Зая. Ягоды давно были собраны и уложены в корзину. Зайчата уже выгрызли кору на десятой трости, украсив ее сложным узором, в котором можно было прочитать: «Спасибо Коту от зайцев».



Ворчунишке с зайчатами пришлось отправиться одним к старой засохшей ели, так как Пинкере не было дома, а Дятел тоже не прилетел. Где он? Почему забыл о маленькой мышке?

Перед домиком на плетеных носилках стояла полная ягод корзина. Ворчунишка попросила выглянувшую из дупла Скворчиху приглядеть за домиком и за тестом, оставленным на плите.

Мышка пискнула, к носилкам сбежались ящерицы. Они скользнули под носилки и, когда их набралось так много, что трудно было сосчитать, подняли носилки и понесли.

Ворчунишка с зайками побежали за ними, зажав под мышками трости.

— Вот что, зайчатки, — озабоченно говорила Ворчунишка.— Мне к Коту близко подходить нельзя. Так вы уж сами смотрите, чтобы все было хорошо. Где что тянет или жмет — говорите сразу. Зай, ты за себя и за Чика скажи, а то я боюсь, он не сможет.

— Да ну, Ворчунишка,— отбрыкнулся Зай,— всегда ты нас учишь, учишь, а мы сами знаем, что нужно делать. Не хуже тебя.

— Ну смотри, а только сегодня вечером праздник.

— Ох уж мне это «сегодня вечером»!— Зай почему-то притворился, что праздник ему неприятен, хотя с нетерпением дожидался его.— Все ходят, разговаривают, нет свободной минутки, и когда же я смогу отдаться работе?

— Какая же это у тебя работа?

— Вот вопрос! Конечно, танцы.

— Ах, ты плясун!—любовно усмехнулась мышка.— Да ведь Пинкере что-то готовит с вами для вечера.

— Не говори, не говори,— по-детски запрыгал Зай.— Это секрет для целого леса. Вечером увидишь. Настоящий балет про... Ой, нельзя рассказывать. Ой, Чик, а я еще ничего не рассказал?

— Ничего, Зай, только ты больше не говори.

— Да-а. А как хочется. Ладно, без слов. Я немножко покажу Ворчунишке не' сколько па.


Он запрыгал. Трости зацепились, посыпались, Зай упал на землю вместе с ними.
— Будет тебе, юла,— заворчала мышка,— иди хорошо. Все равно не разбираюсь я в ваших скачках.


Так добрались они до старой ели. Ящерицы уже поставили носилки и разбежались. Кота не было.
— Видишь,' Ворчунишка, мы рано,— сказал запыхавшийся Зай.

— Что ж делать-то, подождем.


Они присели на корни.

В этой части леса не было ни вереска, ни цветов. Замызганная, не приносившая ягод малина переплеталась с громадным папоротником. Береза в объятиях колючей ели уныло роняла ржавые листья. Ворчунишке было не по себе. Зайчата тоже затихли.
— А вот и мы! А вот и мы!— Из зарослей хвоща и папоротника выбирался Кот-почтальон.— Пришли, пришли мои дорогие, пришли, мои милые. А я, ждал, ждал да и заснул. Сегодня ночью ни на минутку глаз не закрыл, все костюмчики шил, старался. Малинки принесли, мои сладкие. И трости принесли, вот хорошо.


Осмелевшие зайчата бросились к Коту и стали объяснять ему рисунки тросточек. Кот обнимал их, прижимая по очереди.
— Вижу, вижу, мои маленькие. Все вижу, мои вкусненькие. Теперь я отдам малинку моей хозяйке, а она подарит мне за это цыпленочка. Такого же тепленького, как твой хвостик, Зай. Дай я его поцелую. А у тебя есть хвостик, Чик?

— Ну давайте же примерять!— не выдержала наконец Ворчунишка.

— Ах, и мышка с вами,— как будто только сейчас заметил ее Кот,— и Дятла нет... Что на свете-то делается. Давайте, деточки, давайте. Он вытащил из заплечного мешка две крохотные курточки из грязно-серой шерсти.

— Одевайте, малютки.

— Что это такое?— взвизгнула Ворчунишка и, забыв всякую осторожность, подскочила к Коту.

— Мода, прекрасная Ворчунишка, мода,— жеманно пропел Кот,— все по моде, все, как надо.

— По моде?—кричала Ворчунишка,—Ведь говорили же, что будет белая шерсть. А это какая-то грязная тряпка. Да она на нос им не налезет. А брюки где?

— Еще и брюки? Не много ли будет,— нагло засмеялся вдруг Кот.— Я и так из-за вас без хвоста остался. Жди теперь, когда он вырастет.


- Но ведь мы же договаривались, вы обещали... Вы даже хотели ободрать жену и детей.
— Жену? Жены у меня никогда не было. Вы что-то путаете. А детей у меня съели мыши.

- И это не все,— заплакала мышка,— и это не так. Где воротник из папоротника, где пояс из бузины? Дятел столько вам всего принес. Где это все?

— Помилуйте,— засуетился Кот. — Как Заю при такой фигуре носить поясок? И Чику совсем не нужен воротник. У них же самые нелепые фигуры. Плечо, я не знаю, что это за плечо. Одно выше, другое ниже. Вы заставляете их таскать ведра с водой и песком, не иначе. У них же искривление позвоночника. Видите? Четырнадцать шагов Землемера на одном плече, а на другом шестнадцать!

- Ладно уж,— вздохнула, всхлипывая, Ворчунишка.— Примерьте, зайчата.


Зай и Чик полезли в курточки, разрывая их по швам.
— Так, так,— приговаривал Кот.-- Сейчас модно, чтобы вещь прилегала вплотную и даже немножно трещала. Ну как?

— Вон, даже лапой им не пошевелить.

— Ну как вы не объективны,— поморщился Кот,— Чик, или лучше Зай, я обращаюсь к тебе, как к серьезному взрослому зайцу. Эта мышь говорит, что ты не можешь поднять свою лапу...

— В самом деле, Ворчунишка. мне хорошо,— сказал Зай, неловко поворачиваясь.

— Слышите?— завопил Кот.

— Да что «слышите»? Его умным, взрослым назови, так он с чем хотите согласится. А тебе, Чик, тоже хорошо?

— Нет, Ворчунишка,— дрожащим тоненьким голосом проговорил испуганный Чик,— мне очень больно и тесно.

- Ну вот что, Кот,— сказала Ворчунишка.— Забирайте ваши куртки, а мы малину. На том и разойдемся.

- Вы забираете малину?— ласково спросил Кот, ему не ответили.— Забираете малину? Хорошо же. Теперь я знаю, что мне делать. Я отомщу за своих погибших котят, которых съели мыши. Смотрите, смотрите, все смотрите, зайцы, как я буду мстить.


И он хотел броситься на Ворчунишку, но между ними, как из-под земли, вырос черный, страшный Дятел.
— На место, Кот! Уж очень вы разговорились. Простите меня, Ворчунишка,— сказал он нежно,— что я заставил вас пережить столько тяжелых минут. Я летел за вами от самого дома: мне хотелось узнать истинное лицо этого Кота. Очень хотелось посмотреть, на что он способен, когда имеет дело с беззащитными и слабыми.

— Постойте,— промяукал Кот.— Вот белые курточки. Я спрятал их в мешок, когда увидел, что Дятла с вами нет. А брюки не получились, честное слово. Летом я очень плохо линяю.


Зайчата натянули белоснежные с голубым отливом курточки.
- И не надо мне тростей,— приговаривал Кот,— не надо малины. Только не говорите никому, а то дойдет до моей хозяйки, и она меня выгонит из дома.

- Зайцы, отдайте малину и трости, — приказал Дятел.— Постойте, постойте! Вот письмо для Зая и Чика.


Письмо было от родителей Зая и Чика. Они поздравляли Зая, просили не сердиться на них и назначали детям встречу осенью, поздно вечером, на берегу пруда. Обрадованные зайчата со смехом вспоминали Кота, а Дятел бережно нес на себе Ворчунишку.

На тропинку упал Паук. Он несколько раз обвился вокруг Зая, потом вокруг Чика, и зайцы очутились в паутинных шарфиках, прозрачных и тонких, как осенний день.

***********

Праздник

***********

Пыльные тучи затянули солнце и не дали ему перед сном попрощаться с лесом. Но в лесу остался розовый ровный свет, и розовые, точно загорелые, сосны сообщили зайчатам, что свет этот исходит от них. А едва пришли сумерки, сосны сделались такими же сизыми, как сумерки, и зайцы поверили, что сосны могут освещать лес.
Но и в сумерках на полянке было как днем, потому что вереск был усыпан светлячками, а на столах светились куски гнилой ивы — подарок ночной Совы. Можно было даже прочитать широкие пестрые буквы, в которые вдоль всей полянки сложились бабочки и бронзовые жуки: «У нашего Зая день рождения». Столы были составлены громадной буквой 3. На отдельном столе для пчел в больших перламутровых раковинах колыхался мед, выжатый Ворчунишкой с вечера из красного клевера и еще не успевший загустеть. В раковины заползали муравьи и тонули в меду. Они вели себя так бесцеремонно потому, что принесли для заварки семена иван-чая.

Ворчунишке пришлось потрудиться, и она очень устала. Правда, ей помогали все семейство скворцов, Дятел, зайчата и Пинкере. Откинувшись на спинку замшелого дивана, она клялась, что не встанет с места, даже если увидит Кота. Но, конечно, поминутно соскакивала и сердилась, что гости плохо едят. Да уж очень всего было много! Салаты из птичьей травы, лебеды, сурепки, молодой крапивы, кислички и лиловых цветов чертополоха. Салаты, залитые одуван-чиковым майонезом. Семена подорожника, ссыпанные в мелкие ракушки; сливки и муссы из голубики, черники, малины; маринованные грибки, разных сортов орехи, восковые ягоды незрелой ежевики, грозди спелой черемухи, молодые шишки, набитые малиновым вареньем. Ах, как все это вкусно! На лопуховых подносах заливались теплым румянцем пухлые пироги. Они были испечены из травяной муки,— у трав есть колоски, как у пшеницы и ржи,— и смазаны ореховым маслом. В скорлупках яиц, ровно разрезанных пополам, полыхали рябиновые и черничные настойки, темнел витаминный сироп «Шиповник», просвечивал грушевый и яблочный лимонад.


Набор графинов и чашек из яичных скорлупок подарили Заю только что вылупившиеся птенцы. А Ежик принес на спинке дикие яблоки и груши. Он сразу заторопился домой, потому что его полуслепые дети, еще не успевшие отрастить колючек, остались дома совсем одни и Ежик ббялся, что их могут обидеть. Ворчунишка навязала ему корзину с пирогами и сладостями.
Зай был вне себя от счастья. Его горевшие уши беспомощно свисли. Больше всего ему нравилась домашняя аптечка, подаренная Дятлом,— ящик с аккуратными порошками и пробирками, которые Дятел сделал из твердых трубочек лопуха, заткнув отверстия вишневыми косточками. Дятел забрался в центр детского стола, и Зай приплясывал около него. Сидеть он не мог.

— Это кора,— объяснял Дятел, развернув один из порошков,— от ядовитого кустарника волчье лычко. Вы его знаете, у него нежно-розовые цветы и красные «волчьи» ягоды. Кора тоже ядовита, она жжется и делает пузыри.

— Я-я-яд,— заохала хорошенькая зайка по имени Чиха,— я боюсь.

— Ой, волчье!—затараторила Чина, ее младшая сестра.— Уж на что я люблю глодать кору, а к волчьему лычку я ни за что не прикоснусь, пусть хоть мне тоже такой ящичек подарят. Уберите его, пожалуйста.

— Яд, яд!—закричали птенцы.— Мы никогда не едим волчьих ягод. Давайте выбросим эту кору!

— Да тише вы!— раздраженно прикрикнул Дятел,— какое мне дело, чего вы не едите! Вы что, как Кот-почтальон, можете думать только про еду?

— Кот...— вспомнил Зай.— Кот такой плохой. Ой, где мы сегодня были...

— Где? Где?—закричали со всех сторон.

— Зай, если вы еще меня перебьете, я вас в угол поставлю,— окончательно рассердился Дятел.— Кора жжется,— продолжал он, когда детвора угомонилась.— Есть ее нельзя. Но если к нам под кожу забьется заноза или грязь, чтобы вывести ее оттуда, нужно прижечь больное место ядовитым волчьим лычком. Клин вышибают клином, как говорят врачи. Видите, какая волокнистая кора, не так-то легко было отодрать ее. Я насушил ее весной.


А вот это медуница. У нее сразу три цветка. Голубой отцветает, лиловый только начинает зацветать, и в то же время еще один таится розовым бутоном. Настойка из медуницы очищает легкие.

Вот весенняя калужница подарила мне свой желтый цветок. В отличие от лычка она помогает при ожогах. Белый жесткий лишайник обеззараживает рану, а подорожник останавливает кровь. Видите, сколько пользы приносят нам растения, а вам бы только съесть их и нет ни до чего дела.
— Как интересно!— подпрыгнул Зай,— Я буду врачом. Все. Решил!

— Нет, Зай, из вас ничего не получится,— отвечал Дятел, укладывая пробирки с медуницей обратно в аптечку.— Нет, нет, пустите, Зай! Я не люблю заячьих объятий.


Он выбрался из-за стола и подошел к Пинкере.
— Где это вы пропадали сегодня утром?


Пинкере поднял на него глаза:
— А вам что за дело, Дятел?

— Ничего. Просто хотел выяснить, какой очередной сюрприз готовите вы Ворчунишке?

— Ворчунишке? При чем тут она?

— Она всегда при чем. Нет, серьезно, что с вами случилось, отчего вы такой сияющий?


Пинкере начал смеяться:
— Дятел, вечно вы мной недовольны!


И вдруг спохватился:
— Зай! Меня Ворчунишка за тобой послала. Там старая жаба принесла тебе баночку своей икры, нужно, чтобы ты поблагодарил старушку.


Зай повис на Пинкере и качался, отрывая то передние, то задние лапы.
— Пинкере, а как зовут старую жабу?

— Не знаю,— опять засмеялся Пинкере.— Назови ее просто бабушкой. У бедных старичков куда-то исчезают их имена. Ах, Зай, а как хорошо цвести, толь-ко-только раскрывшись.

— Про кого это ты?— подозрительно спросил Зай, спрыгивая на землю.

-— Ну... про тебя, конечно. Иди, Зай, а я схожу к бабочкам и узнаю, не кончился ли у них цветочный сок.


Но Ворчунишка уже сама звала Зая, чтобы встретить запоздавших гостей.

За детским столом потеснились, чтобы усадить Чайку и Вороненка. Вороненок тут же стащил на свой лист весь пирог и проглотил его вместе с подносом.
— Ешьте,— сказал он Чайке,— нас за этим и позвали.


Чина и Чиха потешались над Чиком. Он, скосив глаза, прислушивался к разговору Дятла и Пинкере, а шалуньи-девочки подкладывали ему на тарелку яблочные и грушевые семечки, и Чик проглатывал их, даже не разжевав.

Вороненок слил в горло маринованные грибы и потянулся к ягодам.
— Не подавись,—брезгливо отодвинулась от него Чайка.

Между тем Дятел разговорился со Скворчихой. Ей давно хотелось иметь при себе домашнего врача на время долгих перелетов, и она уговаривала Дятла взять Сквора—ее старшего сына — к себе в ученики. Дятел чувствовал себя виноватым перед скворцами и согласился.

— А который ваш Сквор? Я его что-то не помню,— спросил Дятел.

— Пойдемте, я покажу,— поднялась Скворчиха.


Они подошли к детскому столу и увидели, что Сквор горько плачет, а все остальные взволнованы. Чайка пыталась успокоить детвору, но ее не слушали. Скворчиха зарыдала тоже:
— Что с ним? Что они с тобой сделали?

— Вороненок у него с тарелки ел,— пояснила Чиха.— А ваш Сквор не заметил и тоже стал есть после него.

— А я ему сказал,— вмешался Щегленок,— что вороны всякую гадость едят. И вообще они едят даже с помоек.

— С по... моек,— заливался слезами Сквор,— а я после него ел. Я же отравился! И теперь умру.

— Он умирает!— закричала Скворчиха.— Дятел, помогите!


Она так ослабла, что могла упасть, но Дятел учтиво поддержал ее своим крылом.
— Ви-и-и-и-и, ви-и-и-и,— визжал Сквор, подражая поросенку.

— Это у него предсмертные визги,— прошептала Скворчиха.

— Успокойтесь,— уговаривал Дятел.—Я не думаю, что можно визжать свиньей, когда приходит смерть. Где вы только научились, Сквор?

— А хорошо?— оживился Сквор.— Меня папа научил. Он еще и мяукать умеет. И я тоже. Мя-а-у.

— Ну вот, видите,— усмехнулся Дятел.—Он же совершенно здоров. А чтобы все обошлось благополучно, я дам ему порошок из аптечки Зая. Но позвольте, где же порошки? Ящичек пуст. Исчезли даже пробирки!

— Их Вороненок съел,— сказала Чиха.

— Как? Ты видела?— заволновалась Чайка.

— Дя-тел!— простонала Чайка.— Он же умрет. Съесть все лекарства разом? Разве это возможно? Что скажет теперь его мама Ворона? Она скажет, что это я его отравила.

— Да почему же вы, уж скорее я,— пробормотал Дятел,— встревоженно разглядывая пустой ящик.

— Он несовершеннолетний. Его доверили мне! Спасите его, Дятел, спасите меня.

— Да где же он?— оглянулся Дятел.— Никто не видел Вороненка?


Все загалдели и побежали его искать.
— Вороненок съел волчье лычко!— кричали щеглы.

— Он отравился, он ест прямо с помоек,— вопили скворцы.

— Да вот же он, Вороненок. Сюда-а-а!


Нахохленный Вороненок сидел в самом темном углу и таращил на всех круглые глаза. Дятел подскочил к нему, взял за лапку:
— Что? Как Вы себя чувствуете?

— Ничего,—зловеще прошептал Вороненок,—вначале очень горло жгло. Теперь ничего. Только что-то очень легко дышать!

— Ох!—закашлялся Дятел. Он поперхнулся смехом и попытался скрыть его, но все уже видели, что сердитый Дятел тоже умеет смеяться.— Вы понимаете, что случилось?— обратился он к мышке.— Сначала он съел волчье лычко и все себе сжег. Потом заел калужницей, и ожоги прошли. А медуница... она же очищает легкие. Выпить столько пузырьков. Да у Вас теперь не легкие, а меха! А ну, попробуйте спеть.

Вороненок хотел сказать «Кар!», но вместо этого залился истошним свистом, как будто ветер завыл в трубе. Вороненок подозрительно посмотрел на всех и снова засвистел.

— Ба!— догадался Дятел.— Он же проглотил все мои дудки-пробирки, а воздух из очищенных медуницей легких гуляет по ним и заставляет свистеть. Вот чудеса!

— Дятел! Дятел!—кинулась Чайка. —Это что? Это не опасно?

— Нет! За кого другого я бы не поручился, а этот... Он нас с Вами проглотит и останется цел. Что ж, будет теперь ворона со свистом. Еще прославится.

— Дорогой Вороненок!— обрадовалась Чайка.— Ты же так хотел прославиться. Не жалуйся маме, хорошо?


Вороненок ничего не ответил и пошел, ковыляя с ноги на ногу.

Да, он прославился. Восхищенные птицы и зайцы ходили за ним по пятам, и даже жук Разговорка замолкал, когда Вороненок приближался к нему со своим 'свистом. Но Вороненок не хвастался. Он не мог произнести ни слова: зловещий, пронзительный свист вырывался у него из самых глубин, как только собирался приоткрыть он свой клюв. На следующий день ему стало лучше, но боялся говорить он еще целую неделю. А мама Ворона была очень довольна. Она всем рассказывала, что ее сын был знаменитым свистуном, и долго просила его выступить с воспоминаниями, но Вороненок почему-то не согласился.
Пинкере заиграл вальс. Скворец пригласил молчаливую Белочку, Дятел повел Скворчиху, Дрозд — Чайку, Сквор — Ворчунишку, Чина завертела Чика, а Зай танцевал один. Он кружился, кружился...


Вспорхнули бабочки и бронзовые жуки. Длинными цветными лентами мелькнули они между танцующих, рассыпались и закружились над головами гостей. А бархатная бабочка, бабочка Траурница, почему-то присела на голову Чику, прямо между ушей, и Чик танцевал с ней, как с бантиком.

Под утро на старом пне зайцы показывали балет. Это был веселый танец-пантомима...

...Вот зайчата выбегают на прогулку. Вот они замечают вдалеке какой-то необыкновенный огненно-красный цветок. Чудо! В лесу появилось чудо! Ох! Это не цветок! Это маленькая ветка бузины с красными спелыми ягодами. Разочарованные зайчата хотят сломать бузину и сделать из нее дудку, чтобы стрелять ягодами. Но вдруг один из них останавливается, пораженный догадкой. Если они могли принять бузину за незнакомый прекрасный цветок, значит, она тоже красива.

А раньше они не замечали, как красива бузина, потому что видели ее каждый день, и она казалась им самой обычной...

Никогда еще Зай не танцевал так хорошо. А Чик был так же неуклюж, как всегда. Зай крутил его, как куклу, Чик только успевал переставлять тапочки, чтобы не отдавить брату ноги.

Гости смеялись.
— Ну Чик, неужели ты не можешь быть чуточку поживее, — шептал ему Зай.— Ведь это мой день рождения. Быстрее, быстрее! Шевелись! Умоляю тебя!

Зай вертелся за себя и за брата, и казалось: еще минута — этот веселый пушистый комок взовьется в воздух.

— Нет,— Пинкере опустил смычок,—этот танец не получится у вас вместе, Чик только мешает Заю.

— Получится, Пинкере, получится,— нетерпеливо прыгал весь мокрый Зай,— давайте начнем снова. Ах, этот Чик!


Чик спрыгнул со сцены, сказал, что не будет больше танцевать и ушел в лес. Растерявшийся оркестр чижей и зябликов жалко смолк. Занавес из слипавшихся белых бабочек скрыл огорченных артистов от насмешливых взглядов гостей.

Рассерженный Зай никак не мог понять, что случилось с Чиком, и сказал, что оторвет ему уши. Ворчунишка снова позвала всех к столу. Дятел нес самовар, заваренный свежим иван-чаем. Артистам дали пастилы, и они успокоились.

Прятались звезды.

Осыпались лучистые светлячки, превращаясь в сероватых жучков.

***********

На рассвете

************

Чик забрел в крапиву и прижался мордочкой к ее жгучим пушистым стеблям.
— Крапива, шпарь меня, пусть будут пузыри, убей меня, Крапива. Я нехороший, я злой, я провалил балет Пинкере, испортил праздник Заю. И Пинкере... Он не любит меня! Никто меня не любит. Крапива, жги меня, я хочу умереть.


Но Крапива прижала свои иголки и лизнула Чика остреньким, безобидным языком:
— Глупый Чик! Ты просто устал, Чик, пойди домой, отдохни.

Где-то рядом зазвенела скрипка Пинкере, Чик встрепенулся и выбрался из крапивы, высоко поднимая тяжелые ноги. Он был весь мокрый, паутинный шарф висел на нем грязными клочьями, курточка скаталась липкими шарами. Он увидел, что Пинкере попал в плен к ромашкам и они не хотели выпускать его без песни. Громко смеясь, Пинкере раздвинул густую толпу ромашек, чтобы можно было взмахнуть смычком, и заиграл: «Ромашки мои, не знаете вы, что ясное солнышко ваша родня. Взойдет и посмотрит оно на меня таким же доверчивым добрым цветком, веселым и милым таким огоньком, как смотрит мне в душу ваш желтый глазок— среди лепестков небольшой островок. Я знаю, что солнце грустит неспроста: на небе далеком оно сирота и ищет сестричек своих на земле, ромашек-сестричек на хрустком стебле».



Ромашки поверили Пинкере, их легко было убедить в чем угодно. Они подняли грустные важные лица навстречу встававшему солнцу, а Пинкере вырвался и побежал к пруду. Чик крался за ним. Ему хотелось броситься к Пинкере, попросить прощения за испорченный балет, что-то объяснить ему, о чем-то рассказать, но застенчивость мешала и удерживала его, как всегда. Чтобы не подчиняться ей, Чик уговаривал себя и ругал. Он ничего не видел и не слышал. Он помнил только, что ему нельзя уйти от Пинкере.

В пруду оживленно переговаривались лягушки и мухи. Лилия кричала что-то непонятное. Тростники объяснили Линкере, что на Стрекозу — любимицу Лилии — напала Оса и Лилия говорит, что завянет, если Стрекозу не спасут. Но, конечно, никто не будет ее спасать, а лягушки — так те очень рады, что отделались от ее личинок.


Пинкере замахал длинными руками.
— Завянет? Она? Нет! Нет! Нет! Подожди, я помогу тебе, Лилия, я спасу твою Стрекозу.

— Ты?— дрогнули усмешкой тростники.— Что ты можешь сделать? Ты же умеешь только играть на скрипке.


Пинкере беспомощно оглянулся и вдруг услышал знакомые голоса. К пруду летели Дятел и Сквор. Дятел не на шутку взялся за обучение птенца и сразу после чая потащил сонного Сквора к пруду, чтобы набрать валериановых корней. Пинкере радостно устремился к ним, сбивчиво рассказал про Стрекозу и попросил поднять его в воздух:
— Дятел, Вы только снесите меня туда. Я сам расправлюсь с Осой!

—- Это еще что? Какое мне дело до вашей Стрекозы?— фыркнул было Дятел.


Кувшинки радостно захохотали. Дятел насупился.
— Цир! Врач должен быть прежде всего смелым. Может быть, Вам, Сквор, даже полезно увидеть Осу. Пинкере, садитесь! Скорей!


Он подставил спину, и в эту минуту из тростников выскочил Чик, наконец-то собравшийся с духом. Как в холодную воду, бросился он к Пинкере, схватил его за руку:
— Пинкере, прости меня, что я провалил балет.


Пинкере выдернул руку и оттолкнул зайчишку:
— Чик, что ты меня держишь? Почему ты вечно мешаешь мне и вертишься под ногами?

— Сквор, за нами,— скомандовал Дятел.


Улетая, Пинкере оглянулся, и печальные глаза Чика навсегда врезались ему в память.
— Если Стрекоза не будет со мной через полчаса, я обязательно завяну,— кричала Лилия.


******

Осы

******

Метким полосатым камнем Оса падает на Стрекозу. Стрекоза верещит, извиваясь, как червяк. От Осы не уйти, не уйти... Но что это? Человечек, оседлавший Дятла, спешит к ней на помощь. Блестящая палка бьет Осу по голове. Распустив сильные лапы, сжав мелкие крылья, Оса безвольно валится вниз. Дятел добивает ее на лету.
Стрекоза спешит прочь, даже не поблагодарив своих спасителей, за ней увиваются мухи — болтливые свидетели боя.

— Дятел, зачем Вы убили Осу?— спросил Пинкере.— Я же хотел только оглушить ее.

— Не люблю я ос,— поморщился Дятел.— Смотрите! Смотрите! Это они.


На них медленно и неумолимо надвигалась рокочущая туча. Осы! Осы грозно

мстили за смерть своих подруг, и Дятел это знал. Надо улетать. Он так часто замахал крыльями, что Пинкере еле удержался на нем. А Сквор быстро выбился из сил. Осы настигали его. Сейчас они облепят Сквора и заедят до самих костей.
— Дятел, спасайте его!— закричал Пинкере.— Пустите меня! Я Вам только мешаю. Я деревянный, и Осы мне ничего не сделают.


Не говоря ни слова, Дятел посадил его на сучок, подхватил Сквора и исчез. Слепящим вихрем налетели осы.

Осы любили кусаться. Их томила вечная злоба. Они изнывали от наслаждения, когда могли ее утолить. Пинкере почти не чувствовал укусов, но от действия осиного яда выцветали краски его голубого костюма. Заметив это, осы облили ядом лицо. Потускнел румянец на щеках Пинкере, исчезла широкая бровь. Пинкере вздрогнул от боли, но вспомнил Лилию и радостно засмеялся. Озлобленные этим смехом, осы выжгли вторую бровь. Теперь вы понимаете, почему у Пинкере нет бровей?
— Ос-лепим его, ос-лепим!— визжали осы.

— Ос-тановитесь, — крикнула дочь убитой Осы,— нужно еще дос-тавить удовольствие тем, кто остался в осиных сотах. Отнесем урода в соты. Все вместе ос-лепим его и сделаем из него вос-ковую до-ос-ку!

— Да-да-да-а!— поддержали осы, облепили Пинкере и понесли. Чтобы Пинкере не запомнил дорогу к сотам, осы сели ему на глаза и залезли в уши. Но чуткий музыкант даже сквозь эту живую пробку сумел расслышать далекое пронзительное жужжание. Осы тоже услышали его.

— Так может петь только раненая оса,— решила дочь убитой,— это доносится снизу. Поет моя мать. Она жива и зовет нас. На помощь!


Она ринулась вниз, несколько подруг полетели за ней. Другие колебались, им не хотелось бросать скрипача, но осиная песня дрожала, гудела, звала, и осы по очереди отцеплялись от Пинкере, увлеченные этой песней. Вот и пруд. Голос осы звучал с другого берега, передаваясь по воде. Осы с Пинкере понеслись над прудом. Но тут, красным флажком развеваясь по ветру, налетело на них трескучее пламя. Осы морщились, задыхались в дыму, удирали; а летучее пламя нагоняло их и жгло. Пинкере шлепнулся в пруд. Пламя упало тоже. Побросало звезды и угасло, пустив по воде зигзаги.

Пинкере погрузился в воду, но сразу же всплыл и, высоко подняв над головой скрипку, прислушался к болтовне мух. Они рассказывали, что Пинкере спасли Дятел и Сквор. Сквор подражал осе, заманивая рой к пруду, а в это время Дятел слетал к людям на берег моря и стащил горящую ветку из забытого на песке костра. Теперь Дятел отдыхал в тростниках, перевязывая обожженные лапы, а Пинкере поплыл к Лилии. Лилия снова ругалась с кувшинками. Стрекоза навестила ее, но улетая отхватила своими сильными челюстями кусочек белого лепестка. Кувшинки убеждали Лилию, что ничего не заметно, но Лилия раздраженно спорила с ними и бросалась ряской.
— Ага, противный уродец,— закричала она, завидев Пинкере.— Осы не убили тебя? А зачем тебе жить? Если бы я была такой же длинноногой и некрасивой, как ты, я бы нарочно умерла, чтобы никого не смешить.


Она засмеялась. Ей вторили мухи, кувшинки и лягушки.

Пинкере выронил смычок, поймал. Выбрался из пруда. Ушел. Вернулся домой. Стараясь не встретиться ни с кем из гостей, прокрался в комнату, лег на диван и закрыл глаза. Лилия сделала ему так больно, что он не мог даже думать о том, что произошло. Ему хотелось, чтобы сон увел его с собою и спрятал от всех. Но сна не было. Голова горела. И непонятно жестокие, горькие слова Лилии стучались в нее.

Паук отодвинул ольховую занавеску, Посмотрел на Пинкере и, повиснув на тоненькой ниточке, выскользнул из окна.
— Не надо его трогать,— сказал он Дятлу, который тоже хотел заглянуть в окно.

— Но, может, ему нужно помочь?..

— Нет, сейчас никто не поможет ему? С таким горем он должен справиться сам. Это сделает его сильнее.


Дятел, прищурившись, разглядывал крохотную букашку, которую легко было склюнуть:
— А! Это вы... Паук... Я хотел помочь только как врач. Я слышал от Пинкере вашу историю. Кажется, вы из тех, кто раз в жизни сделает хорошо, а потом все время поучает и попрекает других, если они не делают так же?

— Нет, Дятел, я не из тех,— спокойно ответил Паук.


********

Осенью

********
Изредка ласкался теплый ветер—последние вздохи умиравшего лета. В глухих зарослях леса, где Кот-почтальон хотел обмануть Ворчунишку, осыпалась первая береза. Она сбросила на землю желтые кудри и вырвала голые ветки из объятий колючки-ели. А у березы на берегу пруда обвисли и поседели только нижние листья.


Дятел сидел в тростниках, поджидал скворцов, чтобы проводить в теплые страны своего ученика. Прилетела шумная семья. Сквор вырос, похорошел и покрылся белыми пятнами, которыми очень гордился, называя их халатом врача. Дятел протянул ему связку бинтов из листьев подорожника. Отец Сквора взял было прощальное слово, но Дятел оборвал его, презрительно рассмеявшись.
— Как странно,— сказал он,— ваши носы к осени побурели, а весной они были желтыми, как осенние листья. Вы нарушаете законы природы.


И он улетел, не взглянув на Сквора. Сквор обиженно смотрел ему вслед.
— Все-таки он большой нахал,— сказал отец семейства.— Я рад, что Сквор расстается с ним. Он бы научил нашего мальчика ругаться и курить.

И скворцы отправились в далекий путь. Давайте скажем им «до свидания», чтобы они не сердились на Дятла.


Тростники догорали в медленном осеннем огне. Кувшинки и Лилия давно отцвели и жили теперь глубоко под водой в толстых зеленых корневищах. Мухи заснули. Лягушки помогали старой Жабе вырыть глубокую яму во мху, где она хотела провести зиму.

Паук забрался на самый высокий тростник и громко позвал своего водяного брата. Тотчас же, распустив толпу воздушных пузырей, всплыла ракушка-катушка, и Серебрянка выглянул из нее.
— Где же твой колокол?—удивился Паук.

— В пруду сейчас холодно, я стар,— вздохнул Серебрянка, — мне трудно надувать воздушное серебро, и колокол не спасает от врагов. Я проведу зиму в этой ракушке, авось никто не съест.

— Бедный Серебрянка! От всех твоих богатств у тебя сохранилась только чужая ракушка!

— А ты думаешь, я не знал, что так когда-нибудь будет? Я знал, но это не мешало мне быть счастливым, хотя бы и очень недолго. Мне есть что вспомнить. Это мои сокровища — страх и уважение,— которые я всем внушал... А что есть у тебя? Люди, которыми ты дорожишь, тебя не любят, их дети тебя обижают. У тебя нет даже старой ракушки, чтобы спрятаться в ней на зиму. Бедный мой брат! Я жалею тебя еще больше, чем себя.

— Нет, нет. Ты не жалей меня. Я улетаю на солнце и пришел попрощаться с тобой. А люди... Пинкере уйдет к ним, я знаю, и все им расскажет о Пауке.

— Прощай, брат,— проговорил Серебрянка.— Каждый живет как хочет. Мне, например, неплохо и в этой ракушке.


Серебрянка неодобрительно наблюдал за приготовлением к полету. Паук заполз на самый кончик острого листка и обвил себя паутинной петлей.

Он оторвался от тростника и кинулся в воздух. Ветер подхватил его, понес. Паук на лету распустил свою петлю двумя длинными тонкими нитями и устремился к солнечному лучу.

****

Чик

*****

К Пинкере так и не вернулся румянец, но никто, кроме Дятла, ни о чем не узнал. Пинкере стал часто уходить из домика, возвращаясь только к вечеру, и Дятел строго запретил всем расспрашивать, где он бывает.

Однажды на поляну явилась Осень. У нее была большая шаль из густого вьющегося дыма, в котором мелькали искры. Осень обволакивала шалью деревья, на листья прыгали искры, и деревья желтели. Осень пожаловалась, что у нее нет своего дворца, как у Зимы, хотя она много богаче и всюду рассыпает золото. Пинкере видел этот дворец, пусть он и построит точно такой же для Осени.
— А если у меня не будет дворца через две недели...— Осень уронила искру на передник мышки и сморщила еще зеленый листок.— Видел? То же самое будет с твоей мышью. Я превращу ее в лист и засушу.


Вот когда Пинкере пожалел, что не умеет строить домов.

Кто поможет Ворчунишке и Пинкере? Дятел со злости клевал сережки и бусы, которые Осень развесила в лесу, однако и он не мог ничего придумать.

Но вот однажды прибежал возбужденный Зай.
— Я придумал, придумал, это придумал я!


Он сказал, что по его совету зайцы решили надеть белоснежные шубы раньше, чем нужно. Зима увидит их, подумает, что в лесу ее очень ждут, обрадуется и поторопится прийти. Она прогонит Осень. С первым же снегом Осень станет совсем беспомощной и не сможет засушить Ворчунишку.

Дятел покачал головой:
— А Волк? Вас же ничего не стоит поймать, когда вы, белые, затрусйте по голой земле.

— Ну что там,— легкомысленно ответил Зай.— Я не верю, что Волк в лесу есть. Я никогда его не видел.

— Вот что, дорогой болтун,— выразительно посмотрел на него Дятел.— Вас и Чика я запру на все время в домик. А взрослые умные зайцы, которые видели Волка и верят, что он есть, будут гулять в белых шубах по два часа в день, вызывая Зиму. Но под строгим контролем. Моим и Пинкере.


Прошла неделя, а снега все еще не было. Дятел и Пинкере вернулись в домик после заячьей прогулки. Оба замерзли и очень устали. Дятел высматривал Волка, сидя на дереве, а Пинкере должен был заиграть на скрипке, чтобы подать зайцам сигнал по первому знаку Дятла. Но Волк не появлялся.
— Ворчунишка, Пинкере,— ныл Зай, умильно поглядывая на закрытую дверь,— ведь сегодня вечером папа и мама ждут нас на берегу пруда. Позвольте нам сбегать туда на часик.

— Хватит пищать, Зай,— откликнулся гревшийся у печки Дятел.— Никуда они не денутся. А вы ложитесь спать.

— Да-а!— покривился Зай.— Вы все время на улице, а мы так дома, без воздуха.


Дятел ничего не ответил и выпорхнул из домика, плотно прикрыв за собой дверь. Сейчас он не мог думать ни о ком, кроме Ворчунишки. Он так беспокоился за нее!
— Нас папа и мама ждут,— хныкал Зай. — Еще подумают: мы их забыли.

— Что же делать-то, зайчатки?— вздохнула мышка, расстилая им постель на диване.— Из-за меня это все. Уж потерпите, родные.


Пинкере ласково погладил Зая:
— Сегодня я очень устал, а завтра утром я сам схожу к пруду и приведу ваших родителей в домик. Я думаю, они поймут, почему мы не пустили вас ночью, и подождут до утра.

— Правда, приведешь? Ой, Пинкере, вот хорошо!


Зай уткнулся носом в подушку и сразу заснул. Скоро уснули и Ворчунишка и Пинкере.
Тихо-тихо, не скрипнув дверью, Чик вышел на крыльцо и побежал в темноту. Он решил сбегать к пруду, пока все спят. Ведь он так соскучился без мамы и папы, так давно их не видел. Не дождавшись детей, они могут обидеться и снова уйти. Разве можно заставлять их сидеть там до утра? Ждать всегда тоскливо и страшно. Какой он белый! Сам видит, как мелькает между деревьев. А папа и мама наверно еще серые. Их не было в лесу, и они не знают, что зайцы оделись в зимние шубы раньше, чем нужно. А Волк... Может, его придумали Ворчунишка и Дятел, чтобы пугать непослушных зайчат? Он не выскочит, нет, нет. Если только это будет — ой!— тогда Чик сразу сойдет с ума!


В воздухе повисли два зеленых светлячка. Разве еще есть светлячки? Разве они не заснули? Кто здесь? А-ай! Но Чик не очень испугался, ему даже показалось, что он этого ждал, когда Волк больно сжал в зубах его горячее ухо.
— Тобой еще подавишься, скелетик. Я знаю, ты топаешь к своим предкам. Тащи меня к ним. А где брат твой Зай? Я слопаю только их, а ты улизнешь. Давай, поворачивайся.


С Чиком никто не разговаривал так грубо и странно. Чик никогда не был трусом. Он был только застенчивым. Он боялся обидеть других или помешать им, боялся, что он хуже всех. А Волк не только хуже Чика, он самый нехороший в лесу, такого не нужно бояться. Неужели он думает, что Чик может отдать ему папу и маму? И Зая?
— Ешь меня, Волк. Я никуда тебя не поведу.


Волк хрипло засмеялся и разжал его ухо.
— Вот смехота! Он шуток не понимает. А я просто хотел тебя проверить. Ладно уж, сматывайся отсюда!


Но Чик уже стал взрослым, умным, а главное хитрым, ох, каким хитрым он стал! Он обо всем догадался. Волк думает, что доверчивый Чик побежит к родителям и покажет ему дорогу, может быть, позовет Зая и еще кого-нибудь из зайцев, тогда он съест их всех вместе. Нет, Волк, Чик сделает совсем не так. Далеко в лесу есть страшная яма, на дне которой лежат острые камни и бьет холодная вода. Чик заманит туда Волка и уничтожит его. Такому злому незачем жить в лесу.

Вместе с Чиком бежит луна. Холодно, сыро. А тут еще Чик все время попадает в ледяные лужи, замусоренные осенними листьями. Очень много теней. Тень от Волка...

Чик наклонился над глубокой ямой и прокричал:
— Мама, папа! Я пришел! Сидите там. Сейчас я к вам слезу!


Волк легким красивым броском прыгает к яме, сшибает Чика, бьет его по голове. Бедный Волк, ему так хочется есть, что он совсем поглупел. Ему кажется, что из ямы пахнет зайчатиной, а это пахнет от Чика. С воем он бросается в яму, летит на дно и разбивается о камни. Оживленная, болтливая вода затягивает его в широкую дырку. Там на дне ямы бьют подземные ключи.
Чик упал и разбудил застывшую в траве бабочку Траурницу. Заметив при свете луны, что Чик истекает кровью, бабочка встревожилась и полетела к домику Пинкере. Дорога была очень трудной, сонная бабочка добралась только под утро. Она забилась в окошко и подняла тревогу. Ворчунишка побежала за Дятлом. Не больше чем через час Чика перенесли в домик и положили на диванчик. Собрались зайцы и все, кто еще не заснул. Даже рыжая Белочка выбралась из теплого дупла, чтобы посмотреть на Чика. Никто не мог понять, как это Чик оказался таким храбрецом. Вот если бы Зай! Но Чик! Чик — трус, тихоня и плакса!?


Дятел наложил повязку, и Чик открыл глаза. Зай молча протянул ему морковку.
— Подкрепитесь, Чик,— одобрительно сказал Дятел.— Какой Вы молодец! Все хорошо. И завтра... Нет, завтра еще рано... Но скоро мы пойдем с Вами гулять.

— Не надо меня утешать, Дятел,— тихо шепнул ему Чик.— Я все знаю сам. А где мои мама и папа?


Из толпы отделились два сереньких зайца и виновато подошли к сыну. Чик слабо улыбнулся и сделал попытку протянуть к ним лапы:
— Я никогда не сердился на вас и очень любил. Пусть все это помнят. Ворчунишка! Зай!—Чик долго посмотрел на них.— А теперь... Я устал... Пусть все уйдут... Только Пинкере... Поиграй мне...

Все тихо вышли из комнаты, а Пинкере сел на подоконник и заиграл. «Сказать или не говорить ему, как я его любил,— спокойно думал Чик,— Нет, зачем? Он будет вспоминать, расстраиваться. А я хочу, чтобы ему было хорошо».

Пинкере начинал много песен, но скрипка, независимо от него, играла совсем другое, и Пинкере вспоминал вместе с нею, что он всегда был безразличен и холоден к маленькому зайчишке: «Чик танцует, я обрываю его, он плачет и, чтобы я не догадался о чем, уверяет, что плохо поел. Смешной Чик! Добрый Чик! Чик, который никогда не врал! А вот... Его глаза... В тот день... На берегу пруда... О чем он просил меня, и почему я его оттолкнул? Чик, прости меня. Чик, в тот день у меня было большое горе, но я сам причинил тебе боль и даже не заметил этого. Чик, пусть десять Лилий обидят меня и назовут уродом, ты только прости и живи, живи со мною, мой Чик».

— Пинкере!— строго произнес Чик, пристально глядя в потолок.— Ты об этом не вспоминай. Я не думаю, давно забыл про это. Я тогда еще понял, что тебе было не до меня, и не обиделся. Я очень рад, что ты у меня есть и я могу любить тебя. Тебя и твою скрипку. А теперь уйди, я засну. Пусть подольше никто не входит и не мешает мне.


Чик чувствовал, что умирает, и ему хотелось быть одному. Другие будут плакать, в чем-то обвинять себя, почему-то просить прощения. А ему ничего этого не надо. Они еще поплачут, когда он умрет. Надо поберечь для них хоть последние минуты. Если бы можно было приказать им не мучиться, не горевать... Ему вспомнилось, как он просил крапиву убить его и мечтал, что все будут о нем жалеть. Глупый Чик! Кажется, так крапива называла тебя. Он снисходительно улыбнулся тому маленькому, несуразному Чику своей новой взрослой улыбкой и затих. Так вот и умер Чик...
Его похоронили на площадке для танцев в молодом сосняке. Ворчунишка рыдала, твердила, что все это из-за нее. Дятел тоже ругал себя, зачем он ушел из домика, не последил за Чиком, Пинкере — зачем он сам не привел его родителей. Бабочки-траурницы усыпали собою маленький холм и сказали, что заснут здесь до весны. Пинкере сыграл прощальную песню. Когда он кончил, пошел крупный, лохматый снег. Это явилась Зима. Она подумала, что Чик погиб из-за любви к ней. А Осень, услышав о смерти Чика, очень расстроилась и сказала, что она не собиралась засушивать Ворчунишку, просто хотела припугнуть Пинкере. Родители подошли к Заю и спросили, будет ли он жить вместе с ними. Зай выслушал, кивнул и вдруг закричал, замахал лапами:

— Подождите, я забыл... Я совсем забыл сказать: это ведь Чик придумал надеть белые шубы. А я сказал, что я.


И Зай заплакал, безутешно и горько.

**********

Разговор

**********

Пинкере сидел у холма, вытянув ноги на холодном снегу. Подлетел Дятел, сел рядом.
— Вот ваша жизнь, которую вы так расхваливали, Пинкере. Пришел злой волк и убил маленького зайку. Ни за что ни про что.


Пинкере смотрел в одну точку, как будто разглядывал что-то внутри себя.
— Я никогда не расхваливал жизнь, Дятел. И я не люблю, когда говорят: жизнь, жизнь, точно этим словом можно все определить и сказать. Но почему, по-вашему, знать жизнь — это знать в ней только плохое? А Ворчунишка, а Вы, а Соловей, а весь наш лес — разве это не жизнь? А Чик? Ведь, если хорошенько разобраться, это он убил Волка, он увел его из жизни, а сам остался в ней навсегда. Только я до сих пор не могу верить...


Пинкере проглотил слезы.
— Может быть,— задумчиво сказал Дятел.— Может быть, ты и прав. И мне не хочется говорить сейчас ничего другого.

Пинкере услышал это дружеское «ты», удивленно посмотрел на Дятла. Дятел смотрел на него сурово и грустно.

— Как мы плохо знали Чика, Дятел. Вас это не мучает?

— Зови меня на ты. Я думаю, он и сам не знал, Пинкере. Такие превращения, как с ним, бывают неожиданно даже для себя.

— Дятел, мне нужно поговорить... с тобой.

— Цир?

— Мне нужно уйти из леса. Совсем. И я не знаю, как сказать об этом Ворчунишке. Ты, вероятно, будешь сердиться,—говорил он, неуверенно поглядывая на Дятла,— но понимаешь... Мне нечем жить в лесу. Я не знаю, зачем я здесь со своей скрипкой. А так хочется делать что-то. Настоящее. Вот, как Чик. После того, как... Ну, когда ты спас меня от ос, помнишь? Я стал уходить к людям на берег моря. Я наблюдал за ними. И мне кажется, я им пригожусь. Только я сам еще не знаю, как это будет.

— Ты ждешь, что я буду сердиться и возражать? Но для меня это не новость, Пинкере. Знаешь, ты очень интересовал меня, хотя я ругал тебя чаще других. Я часто подглядывал за тобой. Незаметно для тебя. Я слышал песни, которые ты играл Лилии. Я слышал и то, что сказала тебе Лилия в ответ. Я летал за тобой на морской берег и видел, что тебе хочется поговорить с детьми. Ты даже не подозреваешь, как я много знаю о тебе, Пинкере. Я люблю чужие тайны.


Пинкере не понравилось признание Дятла, он нахмурился.
— И сейчас,— продолжал Дятел,— я могу смело сказать тебе «Иди!». У тебя уже было маленькое испытание, правда, совсем еще маленькое. Но ты перенес его, ты не замучил нас своими жалобами, ты никого не обвинял, ты не обиделся на всю жизнь за то, что сам ошибся. А это уже хорошее начало, Пинкере. Оно заставило меня поверить в тебя.

— Спасибо, Дятел,— вздохнул Пинкере.— Но я только теперь понимаю, как плохо я умею видеть. Всех вас я создавал в своей голове. Я не разгадал ни тебя, ни Чика. Я возлагал какие-то надежды на Лилию вместо того, чтобы по-настоящему ей помочь. Я не знал, что она никогда не слышала никого, кроме кувшинок и лягушек. Вообще, я всегда думал только о себе. Вот я и хочу пожить один в самостоятельной, трудной жизни.

— Это правда, Пинкере. Ты еще не умеешь думать о других, отдельно от себя. Но ничего. Многое тебе подсказывает скрипка. И знаешь, я тебе завидую. У тебя, как у Паука, есть свое солнце— что-то такое одно, большое, властное, что всю жизнь тянет вас за собою. А у меня нет. Я знаю, что я не глуп. Но у меня нет ничего, ради чего стоило бы забыть и себя, и даже Ворчунишку. Я делаю много — лечу, учу. Все это, конечно, захватывает, но не надолго.

— Так что же будет с Ворчунишкой?—снова спросил Пинкере.

— Не беспокойся. Не беспокойся. После твоего отъезда мы откроем в твоем домике столовую для синиц. Это ее займет. А потом сделаем лесную больницу. Но ведь ты еще вернешься к нам?

— Конечно, Дятел, конечно, я не смогу уйти от вас навсегда. Только прежде я сделаю что-нибудь хорошее и научусь, наконец, играть.

— Ну что ж, попрощаемся здесь. Цир... Дай я тебя поцелую. Будь счастлив, если сможешь...— и он клюнул Пинкере в губы.